Тварь оглушительно заверещала, завертелась волчком и внезапно по невероятной траектории кинулась на опера. Баринов, едва успевший выставить перед собой приклад арбалета, с трудом устоял на ногах от мощнейшего толчка. Клыки щелкнули в сантиметре от кончика носа, а лицо обдали брызги зловонной горячей слюны.
Пропустивший удар упырь упруго, как мячик, отпрыгнул и сгруппировался, готовясь к новому броску, но вдруг захрипел, споткнувшись на ровном месте. Словно резиновая кукла, из которой выпустили воздух, он сложился пополам, затем осел на колени и завалился вперед, звонко ударившись головой о половые доски. Настоятель с утробным «х-ха!» всем телом налег на осиновый кол, до самого основания загоняя его между лопаток ожившего мертвеца.
Сергей, едва успев показать батюшке большой палец, рванул из колчана очередной болт, как с треском выбивая из оконного проема остатки рамы, прямо на спину священнику сиганул еще один кровосос, а за спиной пронзительно завизжала Ольга. Вслед за этим раздались два пистолетных выстрела подряд.
Баринов швырнул ставший бесполезным арбалет в вампира, атаковавшего настоятеля, и попытался развернуться, чтобы помочь девушке, но не успел. Стальные пальцы вцепились в плечи, пытаясь опрокинуть навзничь, а по металлу ошейника мерзко скрежетнуло.
Опер, резко присев, изо всех сил оттолкнулся ногами. Кувырнулся назад через противника, одновременно изловчившись, выдернул из петли на поясе заточенную деревяшку. Оказавшись сверху, с размаху всадил ее в оскаленную пасть бывшего сослуживца, одного из лейтенантов, привезенных Коркиным его задерживать. Это открытие совсем не ошеломило Баринова, а скорее всколыхнуло в глубине души чувство злорадного удовлетворения. Наглый бугай никогда не нравился Сергею и сейчас получил по заслугам.
Тем временем крошечная кухня, казалось, распухла от грохота борьбы, треска сокрушаемой мебели, топота множества ног. «А-а-а!!! С-с-суки!!!» – разъяренным медведем ревел настоятель, направо и налево молотя кулаками. А Сергей, пытаясь уловить в адской какофонии голос Ольги, рванулся к выходу, сметая с дороги яростно шипящую тварь, в прыжке доставая ногой еще одну, и в эту секунду отключаясь прямо на лету. Его сознание угасло, словно слабый огонек свечи, потушенный ураганным ветром.
…Очнулся Баринов от холода и разрывающей череп тошнотворной боли. Попытался разлепить склеенные ресницы, но первая попытка не удалась, как, впрочем, и вторая. Тяжело ворочая отказывающимися соображать мозгами, он пытался уяснить, где находится и что с ним произошло?
Когда отхлынула первая волна непереносимой боли, оставляя после себя бухающие толчки крови в ушах, Сергей вдруг вспомнил все сразу. На мысленном экране полыхнула картинка, как он рвется сквозь шипящую и рычащую ораву туда, где оставил Ольгу, но на этом воспоминания обрывались.
Баринов несмело пошевелился, царапнув обнаженную кожу спины о шершавую кору. Переступил босыми ногами по колючей опавшей хвое и с тоской ощутил, как в желудке растет знакомый ледяной ком.
«Только не это… За что?.. Почему я?» – метались в голове обрывки панических мыслей. Слишком свежа оказалась память о том наваждении, с которого все началось. Сергей рванулся и с ужасом осознал, что накрепко прикручен веревкой к дереву. Только поэтому, будучи без чувств, он оставался в вертикальном положении.
Холодный пот, обильно выступивший из пор кожи, ручейками катясь по лбу и щекам, наконец растворил запекшуюся корку крови, и опер сумел приподнять веки. Его привязали на самом краю большой поляны. В прозрачном предутреннем тумане на полегшей, седой от росы траве угадывался десяток темных фигур, образующих неплотный круг.
В центре глыбой непроницаемого мрака возвышался широкоплечий великан в длинном черном плаще с надвинутым на лицо капюшоном, из-под которого свисали неухоженные сивые космы. Почему-то только его одного Баринов видел очень резко, тогда как остальные плыли и двоились.
И еще Сергей отчетливо слышал черного, как тот негромко бормочет на незнакомом языке. Голос постепенно становился все громче, наливался угнетающей силой, сдвигаясь в спектр низких частот. И вдруг тяжелым басом, на чистейшем русском языке он раздраженно спросил: