До службы "в рядах вооружённых сил" я не курил и не испытывал интереса к процессу поглощения дыма. Запах сжигаемого табака другими был мне неприятен.
Только один раз задал вопрос "другу":
— Как ты всё это добываешь? — и показал глазами на медицинскую "аппаратуру"
— В медсанчасти. Прихожу и жалуюсь на бессонницу. Мне и дают… — врал, пожалуй!
А, может, и "нет": это были "чистые" времена, когда о наркоманах никто и ничего не знал. Если ампула с морфием в медсанчасти и хранилась в медицинском шкафу под литерой "А", то добыть её для такого пройдохи, как "друг", думаю, ничего не стоило. Это были такие времена, когда определение "колется" было редкостью и приравнивалось к званию "сумасшедший".
Нужно сказать, что "друг" меня всё же испортил: приучил курить махорку "Моршанской табачной фабрики". Простуда и махорка в итоге устроили в бронхах такой кашель, что временами казалось: грудь вот-вот разорвётся от кашля, и я стану плеваться лёгкими! Почему бы тогда не прекратить курение? — задуматься об этом у меня на тот момент не хватило ума. Обращаться в санчасть за медпомощью не хотелось по извечной нашей уверенности: "пройдёт"! Но кашель не проходил и меня "выручил" "друг"
— Заглоти, пройдёт! — и дал две маленькие, несерьёзные таблетки.
Это ж надо быть таким дураком, чтобы глотать неизвестные таблетки в таком количестве!? Понятно: у меня был страх перед шприцем и его содержанием, а чего таблеток было бояться? Бес страха и сомнений я их и проглотил: мне их давал друг! Очень скоро наступил результат: в полном безразличии к своим действиям, с трудом переставляя ноги, добрался до казармы, забрался на верхний ярус деревянных нар и провалился в глубочайший сон! Такой сон я бы сегодня назвал "безразличным". Ранее со сном у меня было так: засыпая, мог ещё о чём-то думать, что-то меня трогало, а вот после "дружеских" таблеток мир стал безразличен.
Спал трое суток. Единственное, что мог делать — так это "отправлять естественные потребности". Но только "малые", для отправление "больших" во мне ничего не было. Делал так: с трудом сползал с нар, добирался в полусознательном состоянии до туалета, с не совсем открытыми глазами мочился, ковылял в казарму и вновь падал на матрац. Без подушки и одеяла.
Майор, естественно, меня искал: ну, как же! Почему "два утрА радио молчит"!? Что с радиомехаником приключилось"? — обитатели казармы показали майору моё неподвижное тело, кое всё же имело признаки жизни. Ход мыслей у майора был простой: "нажрался!", но от тела не разило извечным мужским "ароматом", поэтому обвинения в пьянстве отпали. Тогда что?
"Пробуждение" было…. написать "ужасным"? Не совсем так: "ужасным" в советской армии на то время был только "дисциплинарный батальон". Гауптвахта наша была "раем": там провинившиеся отдыхали от работы. Высыпались. Но военнослужащий, проспавший трое суток по непонятным причинам, скорее заслуживал помещения в медсанчасть, чем наказания дисбатом. Чёрт его знает, может, у солдата летаргия началась!? Может, его в медсанчасть помещать надо!? — замполит поместил меня в середину…
Глава 38. "Опала"
Что главное в работе по "уничтожению лёгких планеты"? Две позиции:
а) свалить дерево, именуемое в дальнейшем "кубометрами древесины",
б) сваленные кубометры вывезти туда, где в них нуждаются.
Могут быть и другие позиции, но о них ничего не знаю.
Место в Архангельской губернии, где произошёл мой "взлёт", сегодня самое важное в запусках ракет. Если не считать такую же площадку в дружественной нам стране по соседству, то она у нас на сегодня — единственная.
Можно ли от соседей, в случае нужды, запустить что-либо серьёзное — вопрос, но со своей площадки мы вольны запускать в Космос всё, на что у нас хватит средств.
В двадцати километрах от основного "базового лагеря", где находился наш батальон, в тайге, стояло пять бараков без ограждения и вышек. Или ограждение и вышки были убраны после пятьдесят третьего года, или они там никогда и не сооружались — выяснить такое на сегодня "не представляется возможным"
Между основным лагерем и пятью бараками пролегала лежнёвая дорога длиною в упомянутые двадцать километров.
Что такое "лежнёвка"? это настил из досок, "сапёрное" творчество. Лежнёвки прокладывались там, где иначе проехать было невозможно. Хотя бы по песку. Да, двадцать километров отличного архангельского песка между основным лагерем и бараками лесорубов. Никакая машина не могла пройти по песку, а старые, битые, изношенные ЗИС-5, оставшиеся "дослуживать" от войны, да ещё гружёные сырым лесом — тем паче. Вот и стелили доски под колёса.