— Нет, — женщина была непреклонна.
А мне ничего не оставалась, кроме как сорваться на бег. Нарин не успела очухаться, а я уже почти домчалась до своей комнаты.
— Муса! — воскликнула женщина. Звуки музыки сразу стихли, но меня это уже не волновало. Я пулей влетела в комнату, хлопнула дверью и начала подтягивать к ней стоящий у стены комод, дверь мне успели поставить на место, но теперь я знала, что Муса может ее выбить. Дубовая махина была невероятно тяжелой, но выбора нет — свобода или турецкая клетка. В моем случае только свобода. Окончательно забаррикадировав дверь, под стук стремительно надвигающихся чужих шагов я впопыхах начала искать свой телефон. Перерыла всю сумку. Его там не было. Как? Как, черт возьми?! Я обыскала кровать, под ней посмотрела, заглянула под стул и за столик у окна. Телефона нигде нет! Это уже реальная засада. Между тем злые возгласы в коридоре не стихали, и удары в дверь продолжались.
Телефон забрали, в дверь колотят, пытаясь проникнуть в комнату, а я в полнейшем панике и совершенно не знаю, как поступить. Оглянулась — и вот оно, заветное окно, путь на свободу! Только решетка на нем… до этого она не привлекала моего внимания и казалась вполне логичной в окне второго этажа частного дома. Но попытка не пытка! Я залезла на подоконник и в панике начала расшатывать прутья, надеясь выбраться на волю, словно как птица. Надежды рухнули. Я не успела. Муса ворвался в комнату, больно схватил меня за шиворот и поволок в неизвестном направлении.
— Пусти, ненавижу! — в отчаянии кричала я.
— Думаешь, самая умная? Тебе не выбраться, девочка! Завтра ты будешь обручена! — Муса в гневе кричал на меня; лица его мне не было видно, но, думаю, оно было красным от злости. Так ему и надо! Пусть лопнет от собственного негатива.
Как провинившегося щенка, меня унизительно тащили по полу в сторону третьего этажа. Не прощу. Никогда!
— Нелюди! Варвары! Предатели! Бессовестные люди! Пусть ваш Аллах покарает вас! — во мне билась злость из-за несправедливости происходящего и еще больше — от невозможности управлять ситуацией.
— Заткнись, тупая девка! — Муса швырнул меня на холодный плиточный пол в какое-то темное помещение, заходя следом. — Запомни, дорогуша, — ублюдок схватил мое лицо в крепкие тиски, не позволяя сказать очередную гадость или плюнуть ему в физиономию, — завтра ты станешь женой уважаемого человека. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя. Сармат в любой момент может отказаться от такой тупоголовой курицы, но в таком случае тебя всегда будет ждать одна-единственная участь — смерть. Заруби себе это на своем наглом носу — Сармат или смерть. Другого не дано. Ты женщина, в тебе течет наша кровь, так отплати же благодарностью за подаренную тебе жизнь.
Ничтожество! Муса не дал мне ни малейшей возможности оспорить этот бред. Резко отпустил мои разболевшиеся от грубой хватки щеки и хлопнул перед моим носом дверью.
Я осталась в темноте. В маленьком помещении, где до каждой стены можно было дотронуться, не сходя с места. По щекам текли слезы. Как бы я ни хотела их остановить и быть сильной, поведение близких по крови, но точно не по духу, людей сильно задело меня.
Из последних сил я начала барабанить в дверь, выкрикивая все, что приходило в голову. Какие только гадости не лились из моего рта; в другой ситуации мне стало бы стыдно за эти слова, но точно не сейчас. Мне было больно, а душа рвалась на свободу. Но никто не приходил, не откликался, не пытался помочь. Всем было плевать на меня, я оказалась лишь товаром... кобылой, которую неожиданно получилось выгодно продать.
Через пару часов моя ярость утихла, а вот ненависть только росла. Они думают, я просто сдамся и приму такую участь? Боже... смешно. Все это смешно! Привести меня из Москвы и заманить в предательскую ловушку. Все ради денег и величия рода? Плевать я хотела и на то, и на другое! За темнотой наступит свет, и завтра... моя битва продолжится и будет идти до тех пор, пока свобода не окажется вновь в моих руках. Они думают, я сдамся? Они плохо меня знают… русскую женщину им только предстоит узнать. И что бы завтра ни случилось, какой бы сложной ни оказалась борьба, я не сдамся — слишком хорошая у меня память и чрезвычайно упрямый отцовский характер. Я не сдамся. Я пойду до конца.