Он пил один, но мне не дал уйти.
— Садись, — сказал он, — я сегодня пьян!
— Стакан надей, спокойно посидим!
— Я расскажу как там «отвоевал»,
Как поседел на жизненном пути.
Я не из тех, кто не любил войну.
Чуть раньше, я об этом говорил.
Рука дрожала… Лбом припал к окну…
Он много пил и… Нервно так курил…
И продолжал, в надежде, что пойму…
Со мной служил московский паренек.
Виталей звали, мало говорил.
Возможно этим он меня привлек…
И потому сегодня не забыл.
В работе был снорОвист и умел
Знать к медицине вовсе был не чужд.
Спокоен в меру, педантично смел…
В начале думал, что он сердцем пуст.
Стирая кровь с окаменевших лиц,
Латая раны, приводя все в лоск,
Пакуя, а пластик трупы… Вереницы,
Он не дрожал, лишь таял, словно воск.
А я девился выдержке его,
Но, чуть позднее начал понимать,
Когда в ночи, леча свое нутро,
Услышал, как дрожит его кровать…
Как глушит слезы этот исполин.
Вгрызаясь в пух казеного сукна
А утром воронья тревожный клин
И снова трупы, смерти и война…
В ту зиму стужа, мля… ветер лютовал!
Окоченевший синий «пациент».
Хрусталь, ледышку мне напоминал!..
В сознанье всплыл один такой момент.
Грузил 200ых я второй уж час,
Виталик мне исправно помогал,
Бессонница-карга сломила нас…
Столкнулись грузом, сверток и упал…
На сухожилье пальци и глаза…
И щас я помню этот «натюрморт»…
Напарник мой всем телом задрожал,
Я так боялся, что вот-вот помрет…
А он… Не помер, лишь смурнее стал!
Мой собеседник, осушив бокал.
Продолжил, нервно теребя манжет…
«Но это что, его я понимал,
а вот себя… себя в тот вечер нет!
Впервые я молитву прочитал»…
С утра тревога, крабовый спецназ,
Попал в засаду, в клочья целый взвод…
Работы много ожидало нас…
Виталий запил, кончился завод.
Он ведь крепился из последних сил,
Но слез мужских уже не смог стерпеть,
Когда ввалился к нам, почти осип…
Комбат седой, — " Как мог я не успеть"?
«Как мог не видеть пули я шальной,
Забравшей друга, он совсем пацан…
И как он мог меня закрыть собой…
Сопля!.. Ублюдок!.. Милый хулиган…
Как отплатить теперь смогу его ценой?!»
И он заплакал… Голову прижал,
К изрешеченной пулями груди.
Лишь нам, сквозь горе, тихо прошептал.
«Не прогоняйте, мне нельзя уйти»…
По воспоминаниям Е.Кочнева
Совсем не странно, что война — тебя одела не по моде.
Еще бодришься старина, все дни проводишь на работе,
По выходным играешь в дарц, с внучком. Иль нянчишь куклу внучки…
И на порог по вечерам выносишь корм дворовой сучке.
С женою редко в магазин, под жу-жу-жу соседки Зины,
А там посуда, тюль, сатин и эти, чертовы, гардины.
Лишь раз в году, а может два, едва встречая сослуживца,
Под рюмку водки иль пивка, воспоминаний вереницы,
И смех, и грусть наверняка…
И снова молодость в глазах:-А помнишь, как скатился с бака,
Как пек картошку на кострах и тискал в тихаря Натаху,
— А помнишь лысый командир подпил и получил поленом,
Простился с ухом и хрепел… ну ухо, ухо же, халера!
Тащите ухо в медсанчасть, авось приляпают как могут,
Так и прозвАли "Рваный ух", а помнишь…помнишь ты этот гогот…
Как брали Гойское село… тогда… в чеченскую, в апреле…
Как погибали пацаны, а командиры лишь тупели…
Как распознать пытались их, что было, в целом, невозможно,
А распознав, давили крик, и вкладывали осторожно
Между зубов бумажный ник…
Совсем не странно, что война — тебе во снах дает по морде.
Уже не молод старина, и меньше лиц в знакомой роте,
И больше юмора во снах…
ЛОЖЬ о войне
Все чаще слышим, что война та — ложь.
Хоть не бомбит уже плевком по роже,
Нам ведь сейчас друзья куда дороже,
И те, что с нами, да и те, что не вернешь…
Да и не важно правда или ложь.
Она для нового, чуднОго поколения.
Мы были там, увы, и мы не сожалеем,
Хоть дней ушедших вспять не повернешь.
Поэтому и ценными в годах,
Становятся меж встречами, разлуки.
В которых мы скучаем друг о друге,
Но говорим, что горе не беда.
Когда же жизнь надумает свести.
Тех, кто тогда, в песочном комуфляже,
Наш контингент колоннами вояжил,
И вывод контролировал пути.