— Пойду-ка еще воды притащу, — бормочу я.
Ночь пронзительно-ясная, хрусткая, мерцающая. Потирая замерзающий нос, я машинально смотрю на коней. Суйла в темноте похож на неподвижно зависший клочок пара, будто кто-то выдохнул его в звенящий от предчувствия льда воздух. Рядом едва угадывается темная тень Караша. Кони дремлют.
Помахивая чайником, я неторопливо шагаю к ручью. Хочется подумать в тишине и одиночестве: роль Неуловимого Джо слишком неожиданна, и к ней еще надо примериться. То, что нас не хватились на базе, удивительно; это вызывает огромное облегчение (и крошечную, но едкую обиду), но теперь выходит, что придется самой рассказывать обо всем Ленчику и просить его помощи. Я представляю, как будет дальше. Наверняка сцена выйдет некрасивая. Отвратительная выйдет сцена — даже воображаемая, она заставляет меня корчиться. Я гримасничаю, стоя над говорливым ручьем. Тянусь за сигаретой (семнадцать), оттягивая неизбежное.
Позади хрустит ветка, и от неожиданности я дергаюсь всем телом. Ася стоит прямо за спиной — ручей заглушил ее шаги. Выглядит так, будто все предсказанное мной уже случилось и от нее остался лишь измученный призрак. Каждая жила вытянулась от напряжения.
— Не говори ему.
Ее голос вот-вот сорвется то ли в плач и мольбу, то ли в презрительный гнев. Я пожимаю плечами: что тут ответишь?
— Ты не понимаешь, — сдавленно говорит Ася. — Это все из-за меня.
Звучит странновато — из-за кого же еще? — и я снова пожимаю плечами. Ася стискивает у груди побелевшие от напряжения кулаки.
— Нет, правда, — горячечно бормочет она, — я ведь просила, чтобы все просто про меня забыли, просила, и вот…
— Кого просила? — перебиваю я.
Она мнется. Выдавливает, чуть выпучивая глаза:
— Ну, их…
Только этого не хватало. Вот только этого. На всякий случай все-таки спрашиваю:
— Кого — их?
Ася ковыряет сапогом землю. Я жду. Пусть сама скажет, пусть сама услышит, как это звучит.
— Духов, — быстро шепчет Ася, не поднимая глаз. Ну да.
— А, ну это, конечно, все объясняет…
— Правда? — Ася с недоверчивой надеждой вскидывает глаза. Бледное лицо светится в темноте.
Я вздыхаю. Итак: просто дура или по-настоящему сумасшедшая? Но ведь в «Кайчи» о нас как будто и правда забыли. Как насчет третьего варианта? — шепчет ликующий голосок, и я мысленно посылаю его куда подальше.
— Понимаешь, — терпеливо говорю я, — Ленчик — ненадежный свидетель.
Это вранье. У Ленчика лисье чутье на любые происшествия, на малейшие завихрения в ровном течении жизни. Он бы скорее преувеличил и добавил красок, если бы заметил в «Кайчи» даже слабый намек на необычное. Отделаться от этого знания я не могу, и это бесит.
— Бред отношения, — говорю я.
Мои слова доходят до Аси разом — словно выключают лампочку. Резко развернувшись, она бросается прочь.
(Я люблю все, о чем здесь рассказываю, но все, о чем я рассказываю, причиняет мне боль. Слишком много людей тянут руки. Они лезут, лезут, лезут, взламывают мглистую стену моего мира, называют его своим, переделывают и — хуже того — перерассказывают его. Меня ранят изнутри бессвязные, бессильные, горькие вопли: не тронь! Мое! Без меня не смотри!
О, я очень много знаю про бред отношения. )
Ася останавливается, будто уткнувшись в стену.
— Ты сказала — бред отношения, — говорит она через плечо.
— Угу. Это когда воображаешь, что кто-то…
— Я знаю, что это такое. — Она азартно подается ко мне: — Ты сказала — бред отношения. Не просто бред, не глюки, не воображаемые друзья…
Ох.
— Я имела в виду…
— Я поняла, что́ ты имела в виду, — обрывает меня Ася. Лицо у нее каменное, но глаза — глаза торжествуют. Чуть фыркнув, она разворачивается и шагает к костру.
— Они сейчас шишки грызут, — негромко говорю я ей в спину. — Вместо попкорна.
Вряд ли Ася меня слышит.
Я едва не налетаю на нее в темноте: Ася стоит на полпути между ручьем и костром и наблюдает, как Ленчик копается с фонариком в каком-то свертке.
— Он здесь ночевать останется, да? — мрачным шепотом спрашивает она. Я только хмыкаю. Проще предсказать траекторию бурундука.
Ленчик отрывается от своих шмоток и цепко вглядывается в темноту, прикрывая глаза от света костра ладонью.
— Девчонки, ну вы долго там еще? — окликает он.
Я вздыхаю:
— Пойдем. Что толку мерзнуть.
У костра теперь пахнет крепко и солено — я не сразу понимаю чем, но в желудке тут же урчит. Ленчик перехватывает у меня чайник, мимоходом замечает: «Что, меньше не нашла?» Широким жестом указывает на бревно:
— Давайте, девчонки, угощайтесь.
Пахнет из раскрытого пакета из деревенского супермаркета, большого пакета, на треть наполненного чем-то вроде страшных, скрученных, обгорелых сучьев. Мой рот мгновенно наполняется слюной.