«Блажен человек, который переносит искушение [peirasmos], потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его.
Пусть никто не говорит, претерпевая искушения [peirasmoi]: "Это искушение [peirasmos] от Бога". Бог не может быть подвергнут искушению [peirasmos] от злых [kakoi] и Он Сам не навлекает искушения [peirasmoi] ни на кого.
Искушение [peirasmoi] вызывается у каждого, кто увлекается и обольщается собственными желаниями.
Желание же, зачав, рождает Грех, а сделанный Грех, когда вырастает, рождает Смерть».
Поскольку автор так стремится не возлагать на Бога вину за искушения, мы могли бы ожидать, что он возложит её на Дьявола, — ведь традиционно именно искушение является основным смыслом существования Дьявола. Но вместо этого автор обращается к иудейской традиции — к Злой Наклонности (Yetser-ha-Ra), персонифицированной здесь в женском образе Желания (Epithumia), рождающей Грех, который, в свою очередь, рождает Смерть.
Мы вспоминаем, что св. Павел тоже использовал персонификации Греха и Смерти, но делал это по-другому: Адам открывает дверь Греху, и Смерть последовала за ним (Рим. 5:12). Мильтон совместил эти фигуры так: Грех родился из головы Сатаны, после чего Сатана породил с ним Смерть («Потерянный Рай», кн. 2).
Тем не менее Иаков «находит для Дьявола место» позже, в середине проповеди против зависти. Сначала он обращается к «психомахии», то есть войне персонифицированных качеств внутри человека, используя «желания» и «Желание» из 1-й главы. Затем он обращается к Миру и, наконец, к Дьяволу:
«Откуда у вас вражды [polemoi] и распри [machai]? не отсюда ли, от вожделений [Hedonai] ваших, воюющих [strateia] в членах ваших?
Желаете — и не имеете; завидуете [ph(th)oneuete] и ревнуете [zeloute]{ 93 } — и не можете достигнуть; препираетесь и враждуете — и не имеете, потому что не просите. Просите, и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений.
Прелюбодеи и прелюбодейцы! не знаете ли, что дружба с миром [Kosmos] есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом [echthros] Богу.
Или вы думаете, что напрасно говорит Писание: "до ревности [phthonos] любит дух, живущий в нас"?
Но тем большую даёт благодать; посему и сказано: Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать.
Итак покоритесь Богу; противостаньте Диаволу, и убежит от вас.
Приблизьтесь к Богу, и приблизится к вам».
Я принимаю здесь идею замены phoneuete («вы убиваете») на phthoneuete («вы завидуете»), предложенную великим гуманистом Эразмом Роттердамским в его издании греческого Нового Завета, осуществлённом в XVI веке. Но возможно принять и изначальное прочтение phoneuete: «Вы желаете и не получаете, (и потому) вы убиваете». Такое прочтение соответствует связи, которую мы нашли в Книге Премудрости Соломона между завистью (phthonos) и Смертью (см. 3.4).
В этом длинном отрывке Дьявол неожиданно появляется из ниоткуда и с такой же быстротой исчезает. Я специально выделил то, что касается Дьявола, жирным шрифтом, чтобы подчеркнуть изолированность этого отрывка. Имеет ли деятельность Дьявола отношение к тому, что исчезнет раньше, — завистливым препирательствам или жадности к удовольствиям? Глагол, используемый для выражения мысли о противостоянии Дьяволу, тот же самый, что и в Первом послании Петра, — Antistete. В Первом послании Петра вывод состоит в том, что сильная вера решит проблему. Что же подразумевается здесь? Совершенно однозначно в дополнение предлагается идея смирения. Через два-три стиха проповедь заканчивается так: «Смиритесь пред Господом, и вознесёт вас» (Иак. 4:10).
Но здесь также очевидно подразумевается, что Дьявол будет напуган, поскольку захочет «искать спасения в бегстве». Чего же мог бояться Дьявол? Какого-то наказания, если он не сможет достичь своей цели — разрушить верность или добродетель своих жертв? В этом не видно большого смысла, но здесь мы имеем именно такое значение — и это загадка.