121.
Вымолвив эти слова и стремясь десницу с десницей Соединить, он разверз огромной расщелиной землю. Тут беспечная так ему отвечала Фортуна: «О мой родитель[160], кому подчиняются недра Коцита! Если истину мне предсказать безнаказанно можно, Сбудется воля твоя, затем что не меньшая ярость В сердце кипит и в крови не меньшее пламя пылает. Как я раскаялась в том, что радела о римских твердынях! Как я дары ненавижу свои! Пусть им стены разрушит То божество, что построило их.[161] Я всем сердцем желаю В пепел мужей обратить и кровью душу насытить, Вижу, как дважды тела под Филиппами поле устлали,[162] Вижу могилы иберов[163] и пламя костров фессалийских,[164] Внемлет испуганный слух зловещему лязгу железа. В Ливии — чудится мне — стенают, о Нил, твои веси В чаянье битвы актийской,[165] в боязни мечей Аполлона. Так отвори же скорей свое ненасытное царство, Новые души готовься принять. Перевозчик[166] едва ли Призраки павших мужей на челне переправить сумеет: Нужен тут флот. А ты пожирай убитых без счета, О Тисифона, и глад утоляй кровавою пищей: Целый изрубленный мир спускается к духам Стигийским».122.
Еде успела сказать, как, пробита молнией яркой, Вздрогнула туча — и вновь пресекла прорвавшийся пламень, В страхе присел повелитель теней и заставил сомкнуться Недра земли, трепеща от раскатов могучего брата[167]. Вмиг избиенье мужей и разгром грядущий раскрылись В знаменьях вышних богов. Титана[168] лик искаженный Сделался алым, как кровь, и подернулся мглою туманной, Словно дымились уже сраженья гражданские кровью. В небе с другой стороны свой полный лик погасила Кинфия[169], ибо она освещать не посмела злодейства. С грохотом рушились вниз вершины гор и потоки, Русла покинув свои, меж новых брегов умирали. Звон мечей потрясает эфир, и военные трубы В небе Марса зовут. И Этна, вскипев, изрыгнула Пламень, досель небывалый, взметая искры до неба. Вот среди свежих могил и тел, не почтенных сожженьем. Призраки ликом ужасным и скрежетом злобным пугают В свите невиданных звезд комета сеет пожары, Сходит Юпитер могучий кровавым дождем на равнины, Знаменья эти спешит оправдать божество, и немедля Цезарь, забыв колебанья и движимый жаждою мести, Галльскую бросил войну и войну гражданскую начал. В Альпах есть место одно, где скалы становятся ниже. И открывают проход, раздвинуты греческим богом[170]. Там алтари Геркулеса стоят и горы седые, Скованы вечной зимой, до звезд вздымают вершины. Можно подумать, что нет над ними небес: не смягчают Стужи ни солнца лучи, ни теплые вешние ветры. Все там сдавлено льдом и покрыто инеем зимним. Может вершина весь мир удержать на плечах своих грозных. Цезарь могучий, тот кряж попирая с веселою ратью, Это место избрал и стал на скале высочайшей, Взглядом широким кругом Гесперийское поле[171] окинул. Обе руки простирая к небесным светилам, воскликнул: «О всемогущий Юпитер и вы, Сатурновы земли, Что ликовали со мной победам моим и триумфам, Вы мне свидетели в том, что Марса зову против воли И против воли подъемлю я меч, лишь обидою движим: В час, когда кровью врагов обагряю я рейнские воды, В час, когда галлам, что вновь стремились взять Капитолий,[172] К Альпам я путь преградил, меня изгоняют из Рима[173]. Кровь германцев-врагов, шестьдесят достославных сражений — Вот преступленья мои! Но кого же страшит моя слава? Кто это бредит войной? Бесстыдно подкупленный златом Сброд недостойных наймитов и пасынков нашего Рима! Кара их ждет! И руки, что я занес уж для мщенья, Трусы не смогут связать! Так в путь, победные рати! В путь, мои спутники верные! Тяжбу решите железом. Всех нас одно преступленье зовет и одно наказанье Нам угрожает. Но нет! Должны получить вы награду! Я не один побеждал. Но если за наши триумфы Пыткой хотят нам воздать и за наши победы — позором, Пусть наш жребий решит Судьба. Пусть усобица вспыхнет! Силы пора испытать! Уже решена наша участь: В сонме таких храбрецов могу ли я быть побежденным?» Только лишь вымолвил он, как Дельфийская птица[174] явила Знаменье близких побед, разрезая воздух крылами. Тут же послышался слева из чащи ужасного леса Гул голосов необычных, и сразу блеснула зарница. Тут и Феба лучи веселей, чем всегда, засверкали, Вырос солнечный круг, золотым овит ореолом.