„Парадный вход наверняка заблокирован, скорее всего они попадают внутрь через канализацию, — очередное размышление рождается внутри её чертогов разума. — Скорее всего, это ловушка… придётся рискнуть.“
Строительные леса музея, расположенного через дорогу, дополнены импровизированным мостом, что ведёт в один из разбитых витражей. Металлические ноги не подводят и в этот раз. Прыжок и зацеп помогают преодолеть половину пути. Последний рывок вовсе позволяет оказаться там, где нужно.
— ,, Блять… — слово слетает с губ тогда, когда Варнава всё-таки оказывается внутри, а датчики движения озаряют некогда тёмные залы цветом и музыкой, долбящей в уши. Сквозь вспышки света удаётся увидеть перед собой покорёженную турель, что должна одаривать свинцом всякого, кто решит попасть в дом Богини. — Надо прятаться.“
Чуть поодаль от орудия, царствует картина, написанная кислотными вспышками и мёртвыми телами. Парадный вход завален скамейками и людьми, вывернутыми наизнанку. Колонны и стены украшены граффити с обнажёнными девушками и символами, значение и вид которых прославляют освобождение от тирании искусственного интеллекта. За спиной слышится стон строительных лесов, они поднимаются. Прыжок со второго этажа, когда-то служившим монахам местом для сбора хора и игры на органе, заканчивается мягким приземлением в центр. Под левой ногой хрустит и чавкает череп. Под правой не выдерживает и позвоночник истерзанного человека. Сверху слышится вопль, грохот и скрежет огнестрела.
„Тебе-бе-бе не спа-па-пастись, — речь, похожая на битую запись, вновь напоминает о себе. Слова вынуждают Варнаву вновь бежать, несмотря на сбитое дыхание. Взор её цепляется за исповедальню, больше похожую на кабинку лифта. Туда прыть и заводит её. — Г-Где-де т-ты?“
Девушка резко захлопывает металлическую перегородку за собою. Музыка, бескомпромиссно долбящая басами, звучит теперь несколько приглушённо и потому удаётся приметить вокал. Слова ускользают от неё, но среди куплетов слышатся еретические строки о мире без машин и бетона. Внимание направлено именно на ручку этой створки.
— Да озарит тебя свет ламп бетонного неба, дитя, — всё тело выжившей покрывается мурашками, а нутро, скрытое где-то под рёбрами, сжимается, если верить собственным ощущениям. Потакая накатившим чувствам, она задерживает дыхание. — Неужели твою душу терзают грехи?
Выдох. В голове наконец-то щёлкает осознание. Голос отличается от человеческого. Слишком нежен и нереалистично спокоен в такой ситуации. Неприятное чувство вновь сковывает то, что спрятано средь лёгких. Музыка начинает играть тише. Слышен грохот от отлетевшей колонки и вопль, отдалённо похожий на гудок парового поезда. До остальных они пока не добрались.
— Видимо, ты не нуждаешься в отпущении грехов, — слова полны холода. Дверь, удерживаемая протезом, начинает открываться сама по себе по воле механизма, спрятанного где-то внутри кабинки. — Советую тебе убираться из этого священного места. Такие как ты не имеют право ходить здесь, в естестве Тетрамино.
— П-Подождите! Я пришла исповедаться. М-Мне просто всё это в новинку, — спешно говорит девушка, показательно садясь на сиденье. Перегородка медленно и неохотно снова закрывается, практически бесшумно. — Меня зовут Варнава и мне есть о чём рассказать.
„Те-бе не сбе-жать от нас, — чертоги разума наполняют чужие мысли. В подтверждении сказанного, они продолжают крушить местные предметы. Всё ближе подбираясь к её убежищу. — Куда ты спря-ряталась?“
— Так и быть, я выслушаю тебя, дитя, — мрачно оглашает тот, кто предстаёт виде человеческого силуэта за белой ширмой. Собеседник недвижим, смотрится это странно и неестественно. — Начинай.
— Х-Хорошо, только говорите тише, мне так спокойнее, — ответ следует незамедлительно, шёпотом. — Это не моё настоящее имя. Родилась я на нутриентовых полях 347 этажа. Скоту не положено имя, если после определённого возраста собираешься отправить его на забой.
— Значит, ты беглянка, что отреклась от судьбы, подаренной Тетрамино? — рука священника резко поднимается вверх, словно тот к чему-то тянется. Его конечность держит манипулятор, если верить тени. — Если бы тайна исповеди не была облачена в святость…
„Вот же пиздабол, — голова Варнавы вновь наполняется её собственным голосом. На этом метком предложении монолог не заканчивается. — Долбанная машина уже отправила запись в органы. Не будь мир разрушен, меня уже давно отправили бы на скотобойню.“