(2) И [тогда] Симмах [спросил]: "Действительно ли ты, Веттий, считаешь так, что философии надлежит быть на пирах, а не располагаться в своих святилищах как некой взыскательной и весьма почтенной матери семейства и не путаться с Либером, товарищи которому - буйства, так как ей самой свойственна такая скромность, что не допускает в храм ее отдохновения не только бесстыдства слов, но даже [бесстыдства] мыслей? (3) Пусть нас поучит хотя бы чужеземное наставление и воспитание, почерпнутое у парфян, которые обыкновенно приходят на пиры вместе с наложницами, [а] не с супругами, так как одних [считается приличным] и повсюду водить, и даже развлекаться [с ними], других [же] ради защиты [их] целомудрия подобает видеть только уединенными дома. (4) Неужели бы я посчитал, что философию нужно вести [туда], куда стыдилось заходить [даже] риторическое искусство и общедоступное знание? Ведь греческий вития Исократ, который первым заставил слова, [бывшие] прежде вольно [расположенными], течь по правилам, отклонил просьбу, когда товарищи по пиру просили [его], чтобы он вынес на обозрение что-нибудь из родника своего красноречия. Он сказал: "Чего требует настоящее место и время, [в том] я не искусен; в чем [же] я искусен, [то] не подходит ни для настоящего места, ни для [теперешнего] времени"".
(5) К этим [словам] Евстафий [прибавил]: "Я одобряю твое высказывание, Симмах, в котором ты чтишь философию, которую считаешь величайшей [наукой], с таким благоговением, что думаешь, будто ей следует поклоняться только внутри ее святилища. Но если из-за этого она будет изгнана с пиров, [то] далеко отсюда уйдут и ее питомцы. Я говорю о порядочности и умеренности не менее, чем о благочестии вместе с трезвостью. Ибо о какой из них я бы сказал, что она менее уважаема, [чем другие]? Таким образом, получается, что удаление с такого рода сходок хора этих матрон предоставило бы свободу на пирах одним [лишь] сожительницам, то есть порокам и грехам.
(6) Но пусть не случится [и того], чтобы философия, которая в своих рассуждениях возвышенно вещает о застольных обычаях, сама убоялась пиров, как будто она не смогла бы на деле защитить то, о чем обыкновенно учит на словах, или не сумела соблюсти меру, границы которой она сама установила во всех делах человеческой жизни. Да ведь и не затем я приглашаю философию к столу, чтобы она сама себя умеряла, ибо ее наука - наставлять умеренности во всем.
(7) Итак, поскольку я располагаю как бы судейским решением в отношении тебя, [Симмах], и Веттия, именно я открываю двери столовых [комнат] для философии, но обещаю [при этом], что она будет среди [нас] такой, что не превзойдет меры в знакомом ей и ее спутникам управлении [пиром]".
(8) Тут Фурий сказал: "Так как наше поколение назвало тебя, Евстафий, единственным приверженцем философии, тебя просят, чтобы ты сам возвестил нам о правилах ведения [застолья], которые ты передаешь ей на пиру".
(9) И Евстафий [продолжил речь таким образом]: "Я думаю, что, во-первых, она намерена вместе с ними определить задатки присутствующих сотрапезников, и если обнаружит в пирующем товариществе многих сведущих [в ней людей] или, по крайней мере, ее почитателей, [то] позволит вести беседу о себе, потому что как немногие согласные буквы, рассеянные среди многих гласных, легко поддаются [произношению], так и немногие неопытные [в философии люди], веселящиеся в товариществе опытных [в философии людей], либо говорят согласно [с ними], если могут, либо пленяются [ей], слыша о такого рода предметах. (10) Если же многие [пирующие] чужды наставлениям этой науки, [то] она предпишет немногим мудрым, которые будут среди [них], скрыть ее, чтобы редкое благородство [этой науки] не оскорбляла весьма шумливая братия, но позволит, чтобы звучала дружеская болтовня ради большей части [присутствующих]. (11) И это - одна из доблестей философии, потому что философ временами не менее философствует в молчании, чем в разговоре, тогда как оратора хвалят не иначе как за говорливость. Следовательно, немногие ученые [люди], которые будут [на застолье], настолько вольются в сообщество необразованных товарищей при непотревоженном и покоящемся внутри них знании истины, что [у тех] исчезнет всякое подозрение о несоответствии [между ними].
(12) И неудивительно, если ученый [человек] сделает [то], что когда-то сделал Писистрат, правитель афинян. Так как он не получил от своих сыновей одобрения, подавая надлежащий совет, то поэтому был в ссоре с детьми, но когда узнал, что это стало причиной радости для соперников, ожидающих, что из-за этого раздора в доме правителя может произойти обновление [власти], сказал, созвав [всех] граждан, что он, конечно, рассердился на сыновей, не покоряющихся отцовской воле, но [что] потом ему [стало] очевидно то, что отцовскому добросердечию более соответствует, чтобы [он] сам согласился с мнением детей. Итак, пусть граждане знают, что потомство правителя единодушно с отцом. С помощью этой придумки он отнял надежду у покушающихся на покой правителя.