Или как Гомер короче и выразительнее сказал:
Ныне спешите обедать, а после начнем нападенье [Ил. 2, 381].
(24) Следовательно, если возник удобный случай для законного порицания, [то] философ выражает [его] так, чтобы оно было и скрытым, и успешно воздействовало. Что [же] удивительного [в том], если мудрец принудит безрассудных, как я сказал, - хотя иногда он порицает так, что порицаемый, [не подозревая этого], веселится - и покажет силу философии, не высказывающей ничего нескладного, не только в своих собеседованиях, но также и в расспросах? (25) Итак, пусть ее не чуждается ни одно достойное дело или служба, ни одна сходка. Она приноравливается [к ним] таким образом, что повсюду оказывается настолько необходимой, что ее отсутствие становится как бы непозволительным".
(2 , 1) И Авиен [на это] сказал: "Мне кажется, что ты вводишь две новые науки: [науку] расспрашивать и также, пожалуй, [науку] порицать, чтобы вызвать у тех, ради кого затевается разговор, настроение разного рода, так как за порицанием, даже справедливым, всегда следует печаль. Поэтому прошу [тебя], изложи более пространно в [дальнейшем] повествовании то, чего ты коснулся [лишь] слегка".
(2) "во-первых, я хочу, - говорит Евстафий, - чтобы ты понимал, что я сказал не о том порицании, которое имеет вид обвинения, но [о том], которое является подобием насмешки. Греки называют ее скоммой - [насмешкой], не менее, пожалуй, неприятной, чем обвинение, [в случае] если бы она прозвучала некстати; но мудрый выскажет ее таким образом, что она будет не лишена приятности.
(3) А относительно расспрашивания я бы ответил тебе прежде [всего следующее]: [тот], кто хочет быть приятным расспрашивающим, спрашивает о том, на что спрошенному легко отвечать, и [также о том], что, он знает, тот изучил благодаря усердным занятиям. (4) Ведь всякий, кого приглашают вынести свою ученость на [общее] обозрение, радуется, потому что никто не хочет скрывать [то], что он изучил, особенно если знание, которое он вместе с немногими [другими] благодаря прилежанию приобрел, ему было знакомым, а многим - неизвестным, как, [например, знания] из астрономии или диалектики и прочих подобных [наук]. Ибо кажется, что они обретают плод [своего] прилежания тогда, когда получают случай обнародовать [то], что они изучили, без признака бахвальства, которого лишен [тот], кто [сам] не навязывается, но [кого] приглашают, чтобы он поведал [о чем-нибудь]. (5) [И] напротив, появляется великое огорчение, если бы ты в присутствии многих [людей] спросил кого-нибудь [о том], чего не исследовала [даже] самая лучшая наука. Ведь [тогда] он вынужден или отрицать, что он [это] знает, каковое [обстоятельство] они считают крайним уроном [для их] уважения, или отвечать наобум и наудачу, чтобы вверить себя [случайным образом] истинному либо ложному исходу [ответа], откуда часто рождаются всходы невежества, а каждую свою такую постыдную неудачу [он] ставит в вину спрашивающему.
(6) И конечно, [те], кто прошел моря и земли, и радуются, когда их спрашивают о неизвестном многим положении земель или [о] морском заливе, и охотно отвечают, и описывают то словами, то [чертежной] палочкой [разные] места, считая достославным представить глазам других [то], что они видели сами.
(7) [А] что [же] полководцы или воины? Они постоянно горят желанием рассказать о своих подвигах и, однако, помалкивают из-за опасения [быть обвиненными] в самомнении. Разве они, если бы их пригласили поведать об этом, не посчитали бы [это] выплаченным им вознагражданием за труд, полагая наградой [себе] рассказ среди желающих [послушать о том], что они совершили? (8) Но этот род повествования настолько имеет какой-то привкус [собственного] прославления, что если бы случайно присутствовали завистники или соперники, то они заглушили бы шумом и, предлагая другие повествования, мешали бы рассказывать о том, что обыкновенно приносит похвалу рассказчику.
(9) Также весьма охотно вызывается рассказать о минувших опасностях и полностью прошедших бедах [тот], кто [их] уже пережил, но [другой], кого до сих пор хоть малость не отпускают [эти] самые [опасности и бедствия], дрожжит при воспоминании [о них] и страшится рассказывать. [И] потому Еврипид выразил [это так]:
Приятно воспомнить беды уже спасенному.
Ведь он вставил [слово] "спасенному с целью показать, что удовольствие от повествования начинается после окончания несчастий. И ваш поэт, вставляя [слово] "некогда", не говорит ничего дургого, кроме [того], что после пережитых несчастий, в будущем, воспоминание об оконченных трудах доставляет удовольствие:
Может быть, некогда нам будет радостно вспомнить и это [1, 203].