(31) И сам воздух испытывает и передает особенность лунной влаги. Ведь когда луна полная или когда она нарождается - ибо и тогда она является полной, [но только] с [той] стороны, которой смотрит вверх, - воздух разлагается в дождь или, если он сухой, испускает из себя росу, откуда и лирик Алкман сказал, что роса - дитя воздуха и луны. (32) Таким образом, со всех сторон обосновано, что у лунного света есть [некая] особенная способность для увлажнения и разложения мяса, которую скорее постигает опыт, чем рассуждение.
(33) Впрочем, [то], что ты, Евангел, сказал о медном острие, если я не ошибаюсь, согласно моему предположению, не отклоняется от истины. Ибо есть у меди весьма едкая сила, которую врачи называют жгучей и прибавляют частички [этого вещества] к лекарствам, применяемым против опасности загнивания. Затем [те], кто пребывает в медных рудниках, всегда бывают здоровы глазами; и [у тех], у кого веки прежде были голыми, там они покрываются [ресницами]. Ведь блеск, который исходит от меди, попадая в глаза, истребляет и сушит то дурное, что вытекает [из глаз]. (34) Отсюда и Гомер, исследовавший эти вопросы, называет медь то крепкой, то блистающей. Аристотель же свидетельствует, что раны, которые бывают от медного острия, менее вредны, чем от железа, и легче залечиваются, потому что, говорит он, в меди находится какая-то лечащая и сушащая сила, которую она направляет в рану. Итак, по этой же самой причине [медь], воткнутая в тело животного, противодействует лунной влаге". {13} <...>
{13 «После [слова] “влаге”, — пишет издатель (р. 461), — в [рукописи] Ф [Matritensi Escorial пятнадцатого века] мы читаем: “Так и заканчивается во всех экземплярах, и не только отсутствует завершение этого вот обсуждения и застолья второго дня, но нет также [и] бесед остальных трех дней, как [это] обещано в предисловии”».
Нам кажется, что это замечание переписчика рукописей не вполне верное, так как точно обозначены три дня Сатурналий, а не два: первый день у Претекстата, второй день у Флавиана, третий день у Симмаха (см. 3. 19, 8).}
Примечания
Книга вторая
Вторая книга являет нам пример развлекательных бесед во время пира философов. В ней некоторые персонажи произведения передают остроты видных римлян прошлого и различные шутливые истории. В связи с этим стоит отметить, что понимание пиршественного веселья Макробий доводит, следуя традиции платонизма, до его высшего предела - веселья духовного, интеллектуального. Ведь на пирах, описанных Ксенофонтом и Платоном, философствующие сотрапезники веселятся под воздействием вина, музыки, танца, выступлений актеров, т. е. под воздействием чувственных восприятий. У Макробия же этого рода веселье заменено весельем от остроумия, острословия.
В сохранившемся виде вторая книга предстает перед нами в следующей композиции: в вводной части развлечениям на основе "игры чувств" противопоставляется веселье от "игры ума"; в основной части книги приводятся сами шутки, а в заключительной части автор обращается к рассмотрению чувственных наслаждений и дает их критику с точки зрения нравственности.
В структуре же "Сатурналий" в целом вторая книга может рассматриваться как своего рода интермедия в спектакле. Дело в том, что "серьезная" по содержанию первая книга завершается постановкой вопроса об авторитете Вергилия в различных областях знания. Но обсуждение этой темы не получает продолжения, так как беседующие отправились обедать и перенесли разговор на утро. Вторая книга как раз и описывает это веселое общение за столом, в то время как третья книга вновь возвращает нас к "серьезному" предмету - доказательству авторитета Вергилия в религиозных вопросах.
Книга третья
Вторая книга завершилась вечерним пиром в доме Претекстата. Это конец первого дня застолий (накануне Сатурналий). Третья книга начинает описание второго дня застолий (первого дня Сатурналий) в доме Флавиана (см.: 1, 24, 25). В ней обсуждается намеченный накануне вопрос об авторитете Вергилия в религиозных вопросах.
Так как начало книги утеряно, предполагают, что она открывается рассказом Веттия Претекстата о религиозном праве (de pontificis iuribus) (см.: p. 161 издания текста). Однако на основании установленной очередности выступлений на следующий день (см.: 1, 24, 24) и реплики Претекстата (см.: 3.2, 6) можно предположить, что начинал говорить Евстафий (его-то речь и не сохранилась), а продолжал Претекстат.