****
Еще с утра Наталья, Савинова жинка, носилась и упрекала упрямого мужа за содеянное.
Подумаешь, привел в дом чужичку!
Как застращала бедолагу бабьими пересудами в хуторе, мол, ходить еще будет брехня как отрава по хутору. Вспомнит еще он! «С тобою совсем сладу нет!» — буравила под нос Наталья. То она громко восклицала разные ругательства и каждый раз крестилась у целого иконостаса, что на двух полках под самым рушником хранились, то шипела как та гарпия. На злобные ругательства Натальи кузнец Савин уже и не обращал внимания. Просто опустил голову и насупился весь: он сидел на лавке, успевая смахивать со лба испарину и поправлять нависший чуб. Притулился у окошка и молча готовил леску для рыбалки, а с больной головы Иринка так и не выходит. Один только взгляд синих глаз... как те васильки, которые ему так полюбились еще при былой жизни, как ходил он с казаками в казачий лагерь в соседний хутор. Едва живая стонала от боли. Бедная, не могла пошевелиться. А ведь ему знакома эта боль. Мучение такое, что немочь поднять руку. Будто душу Богу отдаешь, и уже все равно, как оно будет дальше.
Укутав Иринку в свой чекмень, схоронил ее в сене, оставил с тем мальчишкой в сарае. Принес молоко, сухаря и дверь закрыл. Так безопасней было бы, а сам весь в раздумьях. Как быть дальше? Тут аж сердце от переживаний закололо. Уж сорок годов от роду — ни разу так душа не маялась, как сейчас. Не было при упокоенной Гриньеи – с которой не суждено было сложиться, слегла с тифом бедная. Так не колотилось и при Наталье, с которой его поженил юртовый атаман. Женился, да женился. Свадьбу справили для себя. Никто не спрашивал: любишь ты али нет? Не девица же, чтобы о любви какой-то мечтать! А вот Наталья сразу загорелась. Как увидела, совсем чумной стала. Вздуриться бабе в голову — и завелась: мелила языком что попало, за что и попадало ей немало. Ревнивая была, пока Демья не появился. Хоть поутихла маленько. А теперь снова завелась, хоть не так как раньше. Сетует почем зря, а может, и не зря.
— ...Вся скотина чужого чует. Брыкается во все стороны. Глушка, бедная, не спит. Вон, слышишь, как орет? Оглашенная! А завтра пахать, а кобыла не спавши вовсе!
— Демку разбудила? — спокойным голосом спросил кузнец Наталью. — Надо идти, хоронить людей.
— А чего его будить? С утра небось над этими кружится? То принеси, то подай, а сами что? Работы по дому сколько, а мы подле них хлопотаем.
— Наталья, не сетуй зазря! Они у нас пока не окрепнут, а опосля и уйдут. Вот только куды? Дом, шо дали, совсем замшелый, и земля илистая. Болотом стала. Хаврюги жили там и почившая Хвыська Огузкина — все померзли года два назад. Изба уже давно пустеет, в землю совсем опустилась. Замшела.
Тут Савин и призадумался.
— Изба пустеет? — с горя заголосила Наталья. — А старшие деревни на шо? Евдокия? Эти-то власть в свои руки взяли, так и пусть мудруют, а нам пошто такие трудности? Не ученые, чтобы дела такие ворошить! Нам пахать давай и железо загибать, а не вот это.
— Да что ты заладила! — бросил Савин, выскочил из дому, бросил под ноги жинки лесы. — Одну лютую бабу боитесь! Слово поперек ни разу не ставили. Евдокия то, Евдокия это... Тьфу, ты бесовкая рожа! Век бы не видать вас! Николаевич свое, а ты свое... И все под одну гребенку – Евдокия! Я сам пойду к ней и разберусь! Будет мне еще какая-то баба указ?! Мне, казаку! Да вас я... Ух, рожи!
— Агась, знамо, как разберешься! Люди брехать не станут, — верещала Наталья в спину мужу.
— На кой мне твои люди! Одни ведьмы! Ни продыху, каждая языком ведьмачит!
Шагая тяжелым шагом, размахивая широкими плечами, Савин резко остановился, сжимая кулаки, едва сдерживал себя от гнева. Тут вслед за Савиным выбежала и Наталья. Располневшая за последние года, жинка кузнеца едва поспевала. Она выбежала из узкого проема сенцов, силясь пролезть толстым пузом; коротенькими округлыми ножками делала небольшие шажки, от чего ее грузное тело затряслось, — казалось, она вот-вот упадет и покатится. Что и произошло. Больно ударяясь коленками, она так жалобно прижалась опухлыми ручками, сальным лицом к ногам мужа, громко голосила:
— Ой, не ходи ты туда, не ходи, прошу! Бес попутал, клянусь! Притащил чужичку в дом! Теперь весь хутор смеется, поди. На слуху одна я, никто и ничего не говорит, а только про меня! Наталья то, Наталья это... Чего мне только остается делать, повеситься теперь?
— Наталья! Ты мне это прекрати! — еще пуще обозлился кузнец. — Что за ерунду несешь? Совсем уже? Помереть решила?
— Ой, не ходи, прошу! — голосила женщина, утирая раздувшееся красное лицо.