— Наталья, как соседи сбегутся! — одичал кузнец, хватая жинку огромными ручищами, поставил ее на ноги, резко потащил ее в сторону, подальше от сарая. — Ты мне брось это! — заревел он. — Не позорь меня, Наталья!
Грозился Савин, грубо толкая жену в захудаленький, просаженый овин, где хранились снопы; хотел было закрыть ее там, пока та не угомонилась, — как вдруг в углу показалось нечто длинноволосое, с яркими бликами, будто мокрая, по самые пятки серокожая сущность, похожая на утопленницу; и не одна, а несколько, от чего в яме для розжига было полно воды.
Наталья как застыла на месте, так и не могла двигаться. И седеть уже седая, и молиться уж поздно. Вот только как нагнулись оба, присмотрелись в полную яму, — как вдруг сам Демьян показался на поверхности, как неживой, белый как мел, весь в полевых цветочках, и давай медленно уходить на черное дно.
— Демьяша! — утробным воем завопила Наталья Савина, повалилась на бок, потеряла сознание.
Не раздумывая, кузнец бросился в мутняк. Как мог, всей силою выбросил сына на поверхность, едва доставая пальцами ног дна; и сам что есть мочи вылез из ямы. Наглотавшись воды, Демьян плохо дышал. Совсем чуть-чуть. Кузнец не промедляя тут же спохватился откачивать сына: бил огромными ручищами по груди, зажал пальцами челюсть, открыл рот. Хватая воздух, как рыба над водой, Демьян наконец пришел в себя. Схватился за раздувшийся живот, перевернулся на бок, изрыгнул всю темную муть и подводные паростки.
— Треклятые утопленницы, не видать вам моего сына! Ой, не видать! — как свирепый медведь, на весь двор ревел Савин, грозя сильным кулаком в овин.
Поглаживая мокрые рыжеватые завитки Демьяна, Савин крепко-крепко обнял сына, негодуя на эту лють за все двадцать-то лет. Сколько приемыш жил в хуторе, столько всякого-то и было. Оттого многие мелели что попало, крестясь, нарекая хутор бесноватым из-за Демьяна. Не крещеным рос Демьян. Местный поп Ефим не признал его и открестился от кузнецовской семьи. Отказались и другие попы с окрестных хуторов. Побоялся люд верующий Демьяна, сторонились его; а так как в хуторе одни бабы да дети и старики, донскому казаку Савину никто ничего не предъявлял. Поговорили себе старые клуни и разошлись. Правда, Наталья сильно переживала. Не ходила никуда, чтобы зря людям в глаза не смотреть, так и привыкла жить. А вот сам Демьяша натерпелся уж. То Полуденницей напугают местные, а он гаразд смелость свою испытывать. Уйдет за хутор — и ищи ребенка два дня, пока в лесу не найдут. А тот на бережку реки покажется, чистой да сыт.
Чего еще надо-то?
Всяко-разное было, вот только хорошего от людей хутора не жди. Время было такое.
А вот лошади парня слушались. Как приведет на водопой кобылу Грушуню, сядет рядом на колоду, как начнет рассказывать скотине о наболевшем, а та ему головой кивает, мол, все понимает. А как у поверхности берега Демьян покажется, ноги поплескать в воде, — так и русалки-утопленницы вокруг вьются: не показываются и не трогают. Песни про хозяина реки пели. Волосами его кудрявыми любовались.
****
В полудню Наталья едва могла прийти в себя. Надрывно, как буря, хлопотала по хозяйству, извелась вся, бедная. Длинный пучок волос выбился из тугого узла, показался из-под платка, прилип к мокрому от слез лицу, и все поглядывала на тот сарай. Не страх сейчас гнал ее к сараю, а жгучее, почти незнакомое чувство – ревность, замешанная на злости и страшном любопытстве. Она медленно, стараясь не скрипеть, отодвинула доску. Щель. Темнота. И... тяжелый запах свежего сена и чего-то чужого, не хуторского. За тонкой стеной сарая было тихо. Слишком тихо. Наталья, прижав ухо к теплому дереву, пыталась уловить хоть шорох, вздох – признаки жизни той, другой. Но ничего. Только собственное сердце глухо стучало в висках. Бедняга, едва могла унять трясущие руки. Ох, лютовала Наталья! И душа не на месте, и думы все не там, где надо. День насмарку — все было не то, ничего не получалось. Каша подгорела, тесто на хлеб не поднялось, прабабкин горшочек со сметаной разбила. «День ото дня не легчает! Здоровье не то, а тут еще это...» — сетовала жена кузнеца, вспоминая утрешнее.
После того обморока Наталья едва поднялась, приговаривая, мол, разлеглась тут, а работа то стоит. Не впервой вокруг двора кузнеца и хутора показывалась нечисть. А как часовинки не стало, совсем разошлась оглашенная. Лютует лютая, как будто что ищет по земле. Заглядывает в каждый дом, а теперь и в обвалившийся овин занеслась, откуда уже снесли последние снопы, а пшеницу. Не дай Бог, снопа потянет сырость! Покосившаяся полуразваленка со стороны казалась черной замшелой землянкой, где семья Савиных подвешивала связки колосьев, а жарким летом проветривается под засушливым солнцем без крыши.