Демьян не договорил. Ярость, копившаяся весь день – и на отца, и на мать, и на самого себя, и на эту проклятую долю – хлынула наружу. Он рванулся вперед, не кулак, а раскрытую ладонь, тяжелую и мозолистую, запустил Сашке прямо в грудь. Тот ахнул, захлебнулся, потерял равновесие и грохнулся навзничь в ту самую впадину. Лопата с глухим стуком упала рядом. Керосинка, выскользнув из ослабевших пальцев, покатилась по краю, чуть не свалившись следом -потухла.
– Ой! Ой, Демьяша! Да что ты! – захрипел Сашка снизу, барахтаясь в той впадине. – Не надо! Я ведь... я ж... это, как есть больной! Ох, ребра! Ой, все помял!
Демка тяжело дыша глядел на мечущуюся фигуру. Туман сгущался, затягивая луг и яму серой пеленой. Где-то далеко прокричала то ли сова, то ли почудилось что. Злость внезапно схлынула, оставив пустоту мерзкий привкус застойной воды. Подзабыл, маленька, как чуть не потоп если бы не отец.
– Лежи тут, "больной", – бросил он хрипло, разворачиваясь. – Могилу себе выкапывай – теперь будешь знать, как оно. А то... – он не стал договаривать, махнул рукой и зашагал прочь, оставляя Сашку хныкать в его же впадине как в той могиле и туман сомкнулся за его спиной, как завеса.
Как только Демка отошел, Сашка быстро приходит в себя и пытается выползти из впадины. Вокруг совсем темно, ни души. Фитиль в керосинке потух, стекло разбито, еще и лопата куда-то делась. Сашка искал на ощупь, но тщетно. Ничего не видать! От страха всего аж покрутило, изрядно потряхивает, то ли от холода, то ли от страха, а домой идти по темноте долго. Он стонет, пытается идти быстрее, вспоминает свой позор: толчок Демки, падение, насмешки эти. Еще напомнил ему про тот случай как он ходил в казачий лагерь – и не дошел. Стыд- то какой был, всем баб на смех поднял! Его, взрослого мужика, снова эти Савины!...
С большим трудом, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, он поправляет отцовский тулуп, где-то рвется по швам, теперь память от покойного отца испорчена – вымазан в грязи,со старыми дырками, но самого Сашку это уже не волновало. Это все Демьян! Савинок! И это ранит еще сильнее. По дороге он отряхивал тулуп - еще больше рвется. Старый уже. Затхлый.
По возвращению домой, Сашка крадется по задворкам, как побитый пес, избегая лая сторожевой собаки - Мушки. Боится встречи с кем-либо или насмешек хуторян, если кто видел его позор. Каждый шорох заставляет его вздрагивать.
Дома он не разжигает керосиновой лампы – боится привлечь внимание, скидывает грязную одежду. Моется в ледяной воде из ведра, толстыми клешнистыми пальцами скребет кожу до красноты, пытаясь смыть грязь и чувство унижения. Он не просто грязен – он "повержен" падением в яму.
Страх перед Демкой теперь реальный и довольно острый. Но сильнее страха – звериная обида и жажда мести. Сашка не мог открыто противостоять Савину, но он знает хуторские тайны, умеет шептаться и вредить исподтишка. Мысли крутятся вокруг мести. Потирая руки, Сашка уже придумал брехню:"Отомщу... Ох, как я ему отомщу!"
....
На утро хутор накрыл горячий воздух. Пропитался запахом перегретой земли и травы, а над зеркальной поверхностью реки воздух дрожал, как вода в котле перед кипением. От высушенной земли поднималось густое марево, искажая очертания хиленьких изб, покосивших заборов, людей — будто весь хутор тонул в раскалённом стекле.
Трава под ногами была жёсткая, выгоревшая, хрустела, как тонкий ледок. Пыль висела в воздухе не оседая — дышишь, а она липнет к губам, к векам, забивается в складки одежды. Ослепляющее солнце висело прямо над головой - белое и безжалостное, а небо чистое. Ни единого облачка. Оно будто высасывало последнюю влагу из земли, из скотины, из людей. Даже тени казались горячими — прижимались к стенам деревянных хат, казалось, они тоже прятались от света.
Никого не видать на улице. Никто не пошел на покос. В огородах повяла посадка. Листья, ещё недавно сочные и упругие, теперь обвисли, поблёкли, свернулись в трубочки, будто стараясь укрыться от палящего солнца. Даже сорняки, обычно такие живучие, притихли и засохли, их стебли поникли, не в силах бороться с безжалостным зноем. Земля, потрескавшаяся и серая, каменеет под ногами, не давая влаги корням.
Даже собаки раскрыв пасти, вытянув язык тяжело дышали. Морду не высовывали лишний раз.
В такую жару даже время текло иначе — тягуче, лениво. Казалось, что день никогда не кончится, что солнце прилипло к небу намертво. А вечером, когда жара слегка спадала, воздух всё ещё дрожал, как над тлеющими углями. Но хуторяне знали — в в такую жару всё же пересидеть дома. Заняться чем-то в холодку, под крышей, где-то в закутку да вяжи из лыка корзины или сядь за пряжу, вышивку. Аль как Погребай -вырезал из дерева потешек, а в такую жару сушил под солнцем пестушек из глины, а после нес на базар. В город.