Сашка шагал по пыльной улице. В руках он тащил пустое ведро — якобы за глиной, но к реке идти не спешил. Впереди, у покосившейся изгороди, на пяточке показались Дашка и Душка. Сестры молча сидели на скамеечке под нижними ветками груши, лузгали прошлогодние тыквенные семечки, глаза у обеих узкие и колючие, а лица хмурые от жары, рябые. Обе уже заметили Сашку и взяли тихо шушукаться и хихикать.
— Ой, батюшки, да это ж сам Погребай! — Воскликнула Дашка, нарочно расставляя неправильное ударение в каждое слово. — Или опять в город собираешься, лаковые штиблеты начищать? До скольких там будешь? Купи конфет, что -ли. Шоколадных!
Сашка заерзал, но тут же натянул свою привычную ухмылку.
— Да я, девчата,..да мне не до шуток сейчас… — понизил он голос, испуганно озираясь Сашка повис на заборе. — Колени еще трясутся. Страху-то натерпелся! Вот видел я вчера...того...треклятого! Этого... Савина же! Демьяна! Совсем бесноватый ходит. Глаза — как у волка ночью! Аж светятся от ярости.
Душенька тут же осеклась, застыла в одной позе, а Дашка прищурилась.
— И что? — спросила она, но в голосе уже дрожал любопытствующий страх.
— А то! — Сашка наклонился ближе, удушливый запах пота потянулся от него волной. — Он, понимаешь, за рекой копошился. Я сперва думал — рыбу ловит. А, нет! Снова за старое взялся! - Он сделал паузу, будто собираясь выдохнуть страшную тайну: — Землю рыл. Тех приезжих закопал, но кое-что от них все же сохранил для себя!
Сестры ахнули враз.
— Брешешь! — прошипела Душка, но пальцы её уже впились за фартук, а лицо сделалось зажмуренным от солнца.- Аще отсохнет язык твой, враль несмысленный, пустослов несытый! Еще в прошлом году брехал на Ефимку. Его малину выкопал и продал на базаре...
- ...и то не продал, а отдал. За место прижали так, что едва ноги унес. Рыло ты поганое! Опять таки брешешь с ходу!Чего натворил? Чего Савин тебе сделал?
— Клянусь! Видел! — Сашка перекрестился с таким видом, будто сам испугался своей лжи. — Вот он стоит, а потом… потом он к воде подошёл, руки поднял, и начал бормотать. Как поп на отпевании. Только слова-то не наши были!
Дашка побледнела.
— Магичил что-ли?
— А то! — Сашка кивнул с важностью. — Река аж закипела! А он стоит, руки к небу — и вдруг… Сегодня вот такая жара. что дыхать нечем!
Тут он замолчал, будто вспомнил что-то ужасное.
— Чего молчишь, рожа кривобокая! — вскрикнула Душенька.- Говори, не молчи! Рассказывай!
— Вдруг он обернулся… и посмотрел прямо на меня.
Сестры напряглись.
— Ну, дальше? Не утомляй!
— А чаво мне делать? — Сашка развёл руками. — Бежать! Только слышу — за мной шаги. Тяжёлые…Как будто не человек бегит!
Он замолчал, глотнул воздух и вдруг неестественно засмеялся.
— Да ладно вам! Брешу я!
- Тьфу, ты чертяка такой!..Ступай куда шел!
- Человече гуменный, умом не бреглый!
Но было поздно. Дашка и Душенька уже не слушали. Их глаза горели — не страхом, а странным, жадным любопытством. Они переглянулись, и Сашка вдруг понял: сейчас его ложь обернётся правдой.
****
Едва Сашка скрылся за палисадником, как Дашка и Душка, переглянувшись, разом сорвались со скамьи. Подхватив юбки, обе с бегу, рванули вперед, но тут же спутались на месте: толкаются, топчутся, кружатся, словно взъерошенные воробьи, косынки посдирали, да еще и норовят друг другу за волос потягать! Эх, девки суматошные. Вечно с дуру грызутся. Дашка Кортыгина — старшая сестра, уже семнадцать лет отроду,девка удалая. Высокая с косой, что "словно спелый колос на ветру", и глазами зелеными... правда взгляд тяжеловат. Как насупит бров, скривит в недовольство лицо, да заговорит как щебетуха - не остановишь! Зато любит покрасоваться перед старым отцовским зеркальцем. Глянет на себя в отражении и начнется: то платочек поправит на плечах, то волос растопыренный пригладит. Красуется.
А Душка — младшая, хоть и не уступает в упрямстве, да вся в сестру — та же стать, та же коса, только чуть покороче, зато "как тонкая шёлковая лента". Вечно тянет за кончик Дашкиного платка, дразнится: "А у меня косынка краснее, да коромысло ровнее!" И пошло-поехало! То на речке, зачерпнув воды, начнут толкаться, да так, что вёдра гремят, а вода брызгами летит. То перед парнями спор затеют — у кого коса гуще, у кого платок ярче. Смеётся народ, глядя на них: "Эх, Сестры Кортыгины — курам на смех!"