А они хоть бы что! Всё своё — и смех громкий и ссоры шумные, что все летит кругом. Живут, словно две птахи в одном гнезде — то сцепятся, то снова рядышком, плечом к плечу.Как и сейчас девичий крик такой стоял на весь двор. Обе неслись в задворки, Фекла, сидела над корытом, перебирала горох. Пока ее дочки от нечего делать в ерунду ввязывались, она, сгорбившись на табуреточке, костлявыми пальцами ловко перебирала горох, ну а в голове все же — одна дума: "Девкам-то женихаться пора!" Погодки ведь — восемнадцатый год. Я в их возрасте покойный Егорка в люльке. А этих, хоть за кого. Вот забредет кто в хутор — сразу же замуж!..." — мысленно приговаривала женщина, щурясь под жарким солнцем.
Но не успела она до конца обдумать, как во двор, словно вихрь, ворвались девки — глаза горят, волосы растрепаны, дыхание сбивчивое. Фекла сразу поняла: дело неладное.
— Мать! — выдохнула Дашка, хватая воздух ртом. — Мать, ты где есть?! Мать!
- Тута я! Чаво разорались? Тридцать девять, сорок!...- отозвалась Фекла кропотливо пересчитывая каждый горошек.- Орут тута. Сорок один, сорок два,...
- Погребай-то… видел его… Савина видел! Своими глазами!
-... сорок три-и-и...три... Тридцать... Да брешет этот Погребай! Что он видел?- ответила Фекла не поднимая головы, продолжала перебирать горох.- Шо с него взять-то... Тридцать три...
— Сам же сказывал! Землю Савин копал, магичил, а Сашку самого...это...чуть ли не того!— добавила Душка широко выпучив глаза. — ...И река аж закипела! Он так сказывал!Клянусь!
Фекла тяжко вздохнула, потёрла ладонью лоб, смахивая крупные капли пота, будто с озимого колоса дождевую воду. Мельком покосила на расшумевшихся дочерей - ровно две сороки на завалинке - и снова принялась перебирать горох от земли:
— Один... два... три... Господи помилуй, сбилася...
Дашка, распалившись, завела свою песню:
— Мам-а-ть! Да когда ж это кончится-то?! Из-за Савина ни один жених к нам дороги не найдет! Вон, в соседнем хуторе сказывают, будто все девки замуж повышли, как осенние гуси на юг!Всех отправили! А я? Сижу, как тот пень бабин на котором она век свой просидела, а молодость свою загубляю!
Душка фыркнула от недовольства:
— Какие тебе подруги, пустомеля? Ты ж сроду одна! Какие подруги у тебя?!
— А вот и были! — вскипятилась Дашка, заломив руки на груди. — Были, да все замуж повышли, не то что я, сирота горькая!
— Брехаешь - идешь отдыхаешь!— Душка так и вскинулась, словно ошпаренная. — Кабы были - так и я б знала!
— А тебе-то што? Ты младшая, тебе ещё в потешки играть, а не в мои дела соваться!
Тут уж и пошло-поехало: схватились за косы, завязались в узел, зашипели, как гуси перед грозой. Фекла аж зажмурилась - горох из рук посыпался, счёт совсем потерялся.
— Тьфу ты, окаянные! — застонала она, крестясь. — Тридцать... али сорок... Господи, ослепляете вы меня, пострелята!
Вдруг вскочила, будто её шилом поддали, даже поясницу забыла придержать - так распалилась. Схватила валенок, что под лавкой валялся, да как рявкнет:
— Ах вы, шишкодёрки окаянные! Сейчас я вам устрою женихов - с подругами да с посиделками! Валитесь вон из избы, пока я вас не приголубила по-матерински!
Девки ахнули, разлетелись, как воробьи от камня. А Фекла стояла посреди двора, валенком потрясая, да приговаривала:
— Вот и весь сказ... Горох недосчитанный, дочери неугомонные... Истинный крест, хоть к Евдокии багать шо ли. Там уж и посчитаем, подале от этих бесовских отродий...
А за окном ветер подхватил её слова, понёс через огороды, да так и растрепал по всему хутору - не спрятать, не скрыть материнской досады.Фекла, кряхтя, присела на сундук и принялась собирать узелок. Руки её, тёмные и узловатые, как корни старой вербы, ловко свернули в тряпицу горсть недосчитанного гороха.
— Пойду к кумушке... — пробормотала она, завязывая узел. — Там и начну пересчитывать,пусть Евдокия помогает коли у меня все сбилось...
Из-под подушки достала моток ниток — не простых, а специально запутанных, с прошлой Покровы. Нитки переплелись, будто змеиное гнездо.
— И зачем я их тогда не распутала... — вздохнула Фекла, суя моток за пазуху. — Да и ладно, Евдокии виднее...