Последним делом вытащила из-под печи глиняную плошку с молодой наливочкой — прозрачной, как слеза. Прикрыла тряпицей, перекрестила.
— Ну вот и не с пустыми руками... — проворчала она, оглядывая избу. — Только бы девки не пронюхали...
За окном жара потихоньку отпускала, дело к вечеру близилось. Фекла накинула платок, перекрестилась на образа и вышла во двор. Сухой ветер тут поднимался, принялся трепать её подол, словно торопил.
— Иду, иду...Не гони, нечистый!
Тропинка к Евдокии петляла меж огородов. Фекла шла, прижимая узелок к груди, и думала о том, что хоть Евдокия и молода — всего тридцать пять годов, а уж как хутор держит в кулаке! Не то что староста — сам комендант из губерни её побаивается. И изба у неё не простая — с резными ставнями, да с железной крышей. А уж что творится в её горнице — того и сказать нельзя...
Впереди уже виднелась крыша Евдокииной избы. В окне светился огонёк — будто глаз недобрый подмигивал. Фекла перекрестилась и ускорила шаг.
— Господи, помилуй... — прошептала она, подходя к крыльцу. — Дай, чтобы только не застала её за делом лихим...
И только она подняла руку, чтобы постучать, как дверь сама собой распахнулась. В проёме стояла Евдокия — высокая, статная, в нарядном сарафане, с косой толще Дашкиной. Глаза горят, будто угли в печи.
— Ну что, Феклушка, — усмехнулась она, — аль опять девок своих унять не можешь?
Фекла только вздохнула и протянула свой узелок:
— Вот, принесла... Может, разберёшься...
Евдокия взяла дары, повертела в руках моток ниток и вдруг засмеялась — звонко, как молоденькая девка:
— Ох, Фекла, Фекла... Да у тебя ж не ссора у дочек — свадьба на носу! По ниткам-то вижу! Ну-ка, заходи, расскажу, как их распутать...
И потянула Феклу в горницу, где на столе уже стоял самовар, а в углу... в углу что-то шевелилось в тени, но Фекла предпочла не всматриваться...
****
Рано утром, едва зорька брызнула, Демьян управился в хозяйском дворе. Задал корму скотине, выгнал ее на подворье, коней напоил — одним словом, справился. А на душе кошки скребут. И ведь из-за кого — из-за новосельцев этих, в сарае подсельных. Глядь в сарай, где солома хранится, а там... Господи помилуй... Паренек захудаленький, кожа да кости, видать, голодом подморен весь. А Наталья с утра глаза как у затравленной волчицы, ключ от сарая к себе прижимает, а сама вся изошлась.
Сердце у Демьяна екнуло: да что ж это делается-то? Нешто они звери, коль людей в сарае держать как пленных?
Тяжёлый амбарный замок сын кузнеца вскрыл с лёгкостью — он сам же его и отлил. Одним порывистым движением он распахнул дверь и шагнул в полумрак сарая, где ночевали новосельцы. Всё утро душа его рвалась сюда: он уже видел себя, ведущим нового товарища на рыбалку, готовился похвастаться самодельным удилищем и лодкой-однодревкой, что сам выдолбил из толстой колоды. Но едва глаза его привыкли к сумраку, он замер. Вместо тщедушного парнишки перед ним была Марьяна. И не просто Марьяна — а раздетая до пояса, с широкими бинтами в руках, которыми она туго перетягивала свою...
Увидев девичью грудь, белую, как парное молоко, с сосками нежно-розового цвета, будто весенние почки, Демьян так и застыл на пороге. Стоял как вкопанный, без тени стыда тараща свои круглые, светло-зелёные глаза на эту белоснежную кожу, проступающую болезненной синевой прожилок. Будто зачарованный, он смотрел, казалось, целую вечность: не отрываясь, скользил взглядом по длинной, жилистой шее, задерживался на груди, похожей на два спелых, нетронутых яблока, на плавном стане, узкой талии и плоском, чуть впавшем животике. И дальше, под грубой холстиной одежды, угадывался соблазнительный, манящий овал бёдер.
В этот момент Марьяна сидела на полу, подстелив под себя солому, спустив Демьянаву рубаху, пыталась перевязать грудь, но у нее это плохо получалось, от чего девушка нервничала, а как вчерашний знакомый паренек залетел в сарай, вовсе застыла глядя на него перепуганными глазами.
-Не трогай меня!- завизжала Марьяна, ошарашено дернулась к стене прикрываясь косовороткой. Ее бледные тоненькие пятки показались из-под грязных штанин.
Демьян вмиг окаменел, а после рванулся к Марьяне, грубо прижал ей рот своей огрубевшей ладонью и, приложив палец к собственным губам, резко шикнул. В голове молотком стучала одна мысль: крик — и мать ворвётся в сарай, вцепится в девичьи волосы и вышвырнет новосельцев на улицу. Потрясённая девушка подумала о совершенно ином — о постыдном принуждении. Она забилась, словно перепуганная козочка, отбивалась маленькими кулачками, пытаясь вырваться, страшась непоправимого. Резко дёрнув ногами, она ударила Демьяна ниже пояса и, пока тот корчился на полу, стеная от боли, метнулась прочь. Впопыхах накинув косоворотку и натянув портки, она босиком выскочила из сарая. Пулей вылетев за калитку, она помчалась вдоль просёлочной дороги — с обнажённым плечом, без своей нагрудной повязки, — и именно в таком виде её увидел сам Феликс «Торопыга».