— Э… Кто это там так на глаза бросается? — парень протёр глаза, вглядываясь в лёгкое марево, летящее ему навстречу. — Стой! Остановись! Да стой, говорю! Я же тебя не съем?
Кричал он, громко смеясь и забавляясь, пытался поймать беглянку, раскинув руки в стороны.
— Не трогайте меня! — визжала Марьяна, убегая и громко рыдая. — Иди, куда шёл! Убирайся!
— Хороша очами, да плоха речами! Ну ничего, мы сейчас это исправим!
Марьяна металась из стороны в сторону, пытаясь улизнуть, но у Феликса ноги длинные, руки длинные — весь он вытянутый, словно сухая палка, кургузый, с вытянутой, лошадиной головой и толстой почтовой сумкой на правом плече. Он ловко сманеврировал, ухватился за краешек рубахи Марьяны, рванул к себе, ткань с треском разорвалась до самого пояса. Тут же он обхватил девушку своими ручищами, сдавил так, что у той перехватило дыхание.
— Отпусти! — прохрипела Марьяна, задыхаясь.
— Ить ты откуда такая на пути моём объявилась? Да кто ж такую-то отпустит? Я уж всем сердцем прикипел! — сияя от восторга, приговаривал Феликс, крепко удерживая добычу. — А я смотрю кто-то бежит, то ли это парнишка, то ли девица- не понятно. Волос то у тебя нет, одни космы стрижены.
— Отпусти! — хрипела Марьяна, пытаясь вырваться из цепких рук бесстыжего. Вдруг, будто из-под земли, возник Демьян. Могучий кузнечный удар пришелся Торопыге точно в челюсть, заставив его разжать руки, и Демьян мгновенно выхватил Марьяшу из его цепких клешней.
— Ты? Ты... Ты что творишь?! — взвыл Феликс, кувыркаясь по земле и с ужасом узнавая в нападающем Демьяна.
— Я ещё и не начинал! Только прикоснулся, в полсилы так, — сквозь зубы процедил Демьян, закатывая рукава. Его глаза горели яростью от выходок Фельки «Торопыги». — Что же ты себе позволяешь? Дивчина бежит, а ты сразу... Вот так, сразу!
— Да что в ней девичьего? Ни кожи, ни рожи. Дыхну — и улетит. — Сплюнув окровавленную слюну, Фелька окинул Демьяна злым взглядом. — Считал, малец голубей гоняет. А оно вон что... Лоб забритый, ворот распахнут, а глянешь — не ровён час, и пойдут они, как парни, в одних портках, без платка, с простоволосой срамницей. Без исподней рубахи, в мужицком... Не поверил бы, кажись, а вон — дожили.
— Что ты мелешь? — прошипел Демьян, не разжимая зубов. — Это из вагонзака выжившие! Вот, вчерашние, из Петрограда. А остальных я с отцом их за балкой хоронил — восемнадцать могил! Никто не пришёл, некому мочь! Вы только бумажки пишите, а как мёртвых в землю — так все слепли!
— У меня должность не такая! Не за тем я учился аже три класса, чтоб за других спину гнуть. Да я к Николаевичу с пакетом иду, срочным, а ты тут со своей девицей без памяти... Э-э-эх, срамница, развалила тут всё на показ, и людей бьёте почём зря. А ты, Демьян, ответ держать будешь. Я так не оставлю.
— Угрожай делами, а не словами, раз уж взялся! — не отводя взгляда от соперника, бросил Демьян. Затем кивнул Марьяне: — Пошли скорее домой, мать одежи даст.
Крепче укутавшись в рваную косоворотку, Марьяна пустилась вслед за спасителем, догоняя его широкие шаги до самого дома.
Демьян ввалился в избу, как ураган, захлопнув дверь так, что задрожала перегородка. Воздух в горнице стал густым и колючим.
— Мамка! — голос его прозвучал хрипло и требовательно, не оставляя места для вопросов. — Дай одежи. Женской. Немедля.
Наталья, стоявшая у печи, обернулась медленно, словно боялась спугнуть тишину. В её глазах мелькнуло привычное опасение, но, встретив взгляд сына — твёрдый, почти горящий, — она безмолвно кивнула. Спросить «зачем» в их доме давно уже значило накликать беду. Она скрылась за занавеской, и послышался звук отодвигаемой крышки сундука. Демьян стоял посреди дома, тяжко дыша, сжав кулаки. Казалось, он всё ещё чувствовал на костяшках привкус челюсти Фельки. Наталья вышла, неся в руках аккуратную стопку. На её ладонях лежала тёмно-синяя понёва — грубая, но ещё крепкая, с едва заметной выцветшей вышивкой по подолу. Сверху — белоснежный, накрахмаленный платок с бахромой и холщовая рубаха, мягкая от многих стирок. Демьян взял всё, кивнул коротко и резко, и так же стремительно вышел во двор, к сараю.