Марьяна сидела на том же месте, всё так же бессмысленно вцепившись в разорванную косоворотку. Она вздрогнула, когда дверь распахнулась, и вмиг съёжилась, глядя на Демьяна исподлобья, как птенец перед бурей. Он остановился перед ней, вдруг смущённый этой тишиной. Грубый тон, с которым он говорил с матерью, тут растаял.
— На... — проговорил он, протягивая одежду. — Понёву. Рубаху. Платок... Голова у тебя... должна быть покрыта.
Он положил свёрток перед ней на солому и отвернулся, давая ей уединение, уставившись на щель в стене сарая. Слышно было, как за его спиной зашуршала ткань, как сбивчиво дышала Марьяна, натягивая на себя новое, чужое, но такое необходимое, изредка поглядывала на спящую мать.
«Совсем плохая. Долго не проживет», — пронеслось в голове у Марьяши, пока она смотрела на спящую мать. Лицо Иринки совсем осунулось, веки подергивались неспокойно. В этой измученной тишине была такая изношенность, что сердце сжалось от щемящей жалости.
— Воды бы... и хлеба корку. А то совсем помрёт. Отработаю. Всё могу снести, только бы не померла.
Голос Марьяны был тихим, словно она боялась, что слова разбудят спящую. Она смотрела на Демьяна не с мольбой, Демьян обернулся, посмотрел на Иринку, а после на Марьяну.
— Мамка? — голос Демьяна прозвучал приглушённо.
Марьяша, завязывая последний узелок на платочке, кивнула, не глядя на него. Пальцы её на мгновение замерли на ткани, будто проверяя крепость этого простого узелка.
— Дышит ровно... Дай Бог, чтобы выжила. Мать капусту натушила, с молоком пойдет. Пошли, а то батя ждать не любит.
Демьян, постучав для виду, толкнул дверь в прохожку. В избе пахло горячим хлебом и дымком. Марьяна шла за ним, закутанная в платок так, что виден был лишь лоб да кончик носа, и вся сжалась в комок, стараясь казаться меньше.
— Мать, батя... — начал Демьян, остановившись посредине.
Савин, сидел на лавке, чиня уздечку. Он смерил сына тяжёлым взглядом из под лобья.
— А, явился, — проворчал он, ткнув шилом в кожу. — Шатался где? Опять на речке своей?!
Он не глядя кивнул в сторону Марьяны, будто отмахиваясь от мухи. Наталья, мешая у печи чугунок, обернулась. В её глазах не было гнева — одна усталая тревога. Она молча смотрела на девушку, на её беспомощно скрещенные на груди руки и узнаваемую понёву.
— Это Марьяна, — твёрдо сказал Демьян, положив руку девушке на плечо. — С того самого поезда, что вчера... Руки рабочие, так что пригодится. Некуда им идти.
— У многих нынче некуда, — безразлично бросил Савин, дернув ремень. — Как быть -то будем?
— Так Фелька её... Так я его быстро...— начал Демьян, но Савин резко оборвал:
— Знаю я, как ты можешь... А ты думал головой? Нет! Врезал и доволен? Теперь у нас враг с бумагой и властью. А чем платить будем? Своими боками?
Наталья, вытирая руки о фартук, медленно подошла к Марьяне. Искоса оглядела девицу с ног до головы.
— Взяли отощалых... Не рабочие руки, а морока одна. Гляди, трясётся вся, — тихо сказала она, больше себе, чем другим.
Марьяна, не поднимая глаз, лишь кивнула, сглотнув комок в горле, и вся съёжилась за спиной Демьяна, вцепившись в его рубаху.
****
По разговору кузнец Савин понял, что Марьяна — не из простого рода. Слишком речь у неё складная, манеры благородные. За столом держалась чинно, не по-деревенски. Всё в ней выдавало воспитанницу благородных девиц: вела себя скромно, лишнего не болтала, по углам глазёнками не шныряла, взгляд в тарелку опустив. Кашу ела понемногу, не уплетала за обе щеки. Демьян сидел рядом, заметно нервничал — ерзал на лавке, руки под стол прятал. Иной раз губы рукавом утирал. Видно, битые костяшки скрывал. А Наталья, жена Савелия, напротив хозяина сидела — у неё вовсе кусок в горло не лез.
Все молча ели. Тишина в доме была столь густой и тяжёлой, что, казалось, звенела в ушах. Прервал её Савин, отложив ложку.
— Ну-ка, дивчина... — начал он, и его голос прозвучал как скрежет железа. — Кто, откуда? Говори, раз уж за наш стол села.
Марьяна, нехотя, словно каждое слово было острым камнем, который приходится вытаскивать из собственной груди, начала рассказывать. Сперва сбивчиво, потом, подгоняемая его суровым взглядом, всё откровеннее. Об отце-офицере, застреленном на дуэли из-за оскорблённой чести. О деде — купце Дорогомысле, чьи торговые отношение ходили через Балтику. Она вспомнила кружева мамины, в которых она когда-то блистала на балах, затмевая огни самого Петрограда. А потом... Февраль. И всё, что было после.