Голос её оборвался, когда она заговорила о том, как мать, спасаясь от бандитов, захвативших столицу и провозгласивших себя новой властью, переодела её в грязного пацанёнка, отрезав её прекрасные косы. О том, как невыносимо тяжело давалась каждая миска пустой полбы, добытая ценой каторжных работ. С каждым новым признанием голос её слабел и дрожал, а слёзы, которые она отчаянно сдерживала, пробивались наружу и падали на грубый деревянный стол мелкими, солёными каплями.
— Вот ещё! — встрепенулась Наталья, и в её глазах вспыхнул давний страх от которого ее пухлое лицо пропотело. — Из тех господ, что нас за быдло считали! Оберут как липку — и хоть в петлю лезь! А ты думаешь, это худо? Нет! Ты вспомни, Настасью Давыдовкину! За то, что троих перепуганных барчуков приютила... Её саму, да её девок... И дом, и двор — всё огнём полыхало! Иж, явилась! Беду скоро наживешь, да не скоро выживешь.
— ХВАТИТ! — голос Демьяна сорвался на мать. Он встал, грубой спиной кузнеца заслонив собой Марьяну. — Решение принято. Она остаётся. И я за неё отвечаю. За всё. — Он посмотрел на отца — не с вызовом, а с новой, взрослой суровостью. — Будет работать. Я научу. А тем, кто придёт её искать... — он многозначительно взглянул на свои сбитые костяшки, — мы найдём, что ответить.
— Еще чего удумали! — громко заявила мать, утирая мокрый лоб пухлой рукой и бросая суровый взгляд на мужа. — Пойдёшь к Евдокии, расскажешь всё. Пусть сами кумекают, что делать с ней... с новосельцами. У Феклы две девки, пусть поживут там да мать отходят.
— А почём сама не хочешь сходить? — не унимался Демьян. — Доколе батю гонять будешь? Чай, твой черёд, а он совсем выдохнется. На бабские разговоры ходить... Вон, уж весь Савал потешается над ним.
— Так, цыц! — буркнула мать. — Никто над тобой не тешится! С Феклой говорить не буду — она тебя, Демьяшечка, ещё в восьмом году извести хотела! Завела в лес да и оставила стриноженого. Душегубка! Покойный Пётр Алексеевич, царство ему небесное, выгородил дружку свою, а после сам и женился на ней. Ой, не долго прожил старый казак с ведьмой этой. Как хоронили — все собаки в Савале завыли. А ты не думай, мол, здесь останешься! Мне лишний рот не нужен! Итак едва концы с концами сводим. Ишь, какая красавица неписаная! Ой, чую — весь хутор на уши поднимешь! Всех нас под растрел...
— Да что ты завелась, Натальюшка? — испугался жёнки кузнец. — Чи мало у нас места? Не дури, женщина, лишнее думаешь. Пусть учит.
— Лишнее не лишнее, а земля дармоедов не кормит! Видишь, ручки-то беленькие, с чего мне их кормить?
— Ох, Наталья... Не думал, что на такое способна, — заговорил кузнец, потянувшись рукой в карман за цигаркой.
Колебался Савелий, глядя на жёнку, а в глазах у неё читал, как радуется её душа. — С доброй женой и горе — полгоря, и радость
— Ничего, переживут! Вон сколько в Савале добрых людей. Все поможем, чем сможем!
Наталья подскочила, с грохотом принялась собирать тарелки.
— Мать, прекрати! — не сдержался Демьян.
Он выскочил из-за стола, словно разъяренный зверь, и, хватая за руку Марьяшу, бросился к выходу. Оба молча понеслись к сараю, где лежала мать Марьяши — Ирина.
— Батя ещё не распрягал Грошуня. Отвезу вас в дом, что неподалёку от хутора. Нечего вам у Евдокии делать — сведёт дурная в могилу. Нельзя. Отец сейчас матерью займётся, а я вас перевезу.
Всё пошло так, как сказал Демьян. Пока кузнец нарочно отвлекал Наталью, Демьян на руках перенёс Иринку, уложил больную женщину и Марьяшу в телегу, укрыл их сеном и покатил прочь из дома — прямиком к старому, замшелому дому у реки Савал, в избу покойной Огузкиной.
****
Феликс в торопях бежал по проселку меж изгородями, огородами едва замечая прохожих баб. Как обычно он не здоровался, упрямо шел вперед. Весь хутор знал Фельку, простодушно окрестив его Торопыгой да и никто не мешал ему идти своею стежкаю махнув на горемыку рукой. Опять-таки, сам Феликс закончив аже три класса, думал, мол, не гоже образованному человеку стягивать с головы дедовский картуз, прошедший всю империалистическую. От того опустив голову, перегнувшись на бок от тяжелой почтовой сумки, он ковылял на полустанок где старый смотритель вручную переключая стрелки, ждал его с поштой из станицы. Минуя мелкий кустарник, ближе к оврагу, недалече от дома Савиных, Феликс внезапно остановился. Потянуло затхлостю с того оврага, болотной тиной. Фелька поднял на секунду голову как глядь, а там мчащее то ли марево впереди себя, то ли летучий призрак с того света будто летящий над землей. Застыл бедолага на месте, хрестится. Отощалая, костистая бегла Марьяна. Как та эдемская совратительница, едва прикрывала наготу, она была одета в широкие штаны в которых путались ее тоненькие худючие ноги и изодранную косоворотку с левой махонькой грудью напоказ.