Иринка сидела на той же скамье и смотрела за дочерью боясь упустить момент, где придется неловко кашлянуть. От ее темного взгляда Демьяна потряхивало. Какая-то тугая была она, натянутая как узда лошади, будто тот хищный зверь на готовую добычу смотрела. Не такие были бабы в Савале. Наталья была опухшая как при болячке водянистой, едва полные ноги передвигала, на мужа могла бурчать да и только. До первой оплеухи. Дальше подворья не выходила, сама дико верещала, падала в обморок. За порог никуда. Разленилась, отухлела, так и сидит дома как тот черт на сундуку и ногами мотыляет то назад то вперед.
А Иринка совсем иная. Хоть и высохшая была, но терпеливая как высокая городская дама с хлестким столичным взглядом. Даже Евдокии далеко было с ее новой штапельной кофтой с баской и шелковым платком. Потому Демьяну пришлись по нраву новосельцы, не такие как крестьянский загорелый под палящим солнцем люд: щеки у девок красные, волосы у всех буро-желтого цвета, как кора дерева,а руки от работы мозолистые. А приезжие сильно отличались аже от Погребайских сестер или Кортыгиных, а еще какие есть в хуторе. Обе стойкие, прямые, но с некой величавой манерой поведения. Кожа бледная как молоко, волосы чернявые, буйные, и глаза синие-синие, будто васильки.
Ближе к полудню, замусоленные в копоть, Демка и Марьянка спустились к речке, где на бережку, под гущавой кроной корявых веток дерева можно было укрыться. Окунуться пару раз в реку и снять с себя засмоленную копоть с головы перед завтрашним днем и простится на одну ночь. Демьян все это время не отходил от Марьяшки, подозревая: то ли еще будет от самого Феликса. Стоял на стороже покуда девушка долго плескалась.
— А это ты што мамке своей сказывала? Не по-нашему выходит... Таки магию заговаривала? Колдуешь, шо ль?
— Да ты чего, Демьян, это ж французский!
— Кой таков «франузький»? Это про него сказывала, будто шнобель полный соплей!
— Нет! Народ такой есть — французы, живут во Франции. Там так и говорят.
— Ты тоже Франция?
— Нет, чего ты!
— Так откель ж ты знаешь их говор?
— Учили. В школе учителя да воспитатели были, трём языкам учили — прусский, франузский да английский. И грамоте учили.
-- Так ты, аки Фелька, три класса одолела?
— Нет! — будто звоночек засмеялась Марьяшка. — Сколько живу, столько и училась. Четырнадцать лет ровно.
— ...а годов тебе сколько? — ежился Демьян, чертя палкой по земле. Сидел затылком к Марьяше, а сам — как маков цвет. — С виду дитё малое, а в очах — вся в мать. Вон, в окошко всё выглядывает. Боится за тебя.
— Мне пятнадцать только, шестнадцать будет через год, — ответила Марьяна, на что Демка тут же осерчал.
— Год целый ждать...— смутился Демьян, а после со всей силы духа добавил: -- А нареченный есть-то?
— Кто? Нареченный?! — Послышался Марьянин голос из-за спины. Громко хихикнула, плескаясь в воде. — Забавный ты, Демьян.
— А шо забавный-то? Гляди, может, замуж заберу.
— Кого? Меня?
— А то! Не пошла бы?
— Ровно через год мне шестнадцать будет. Матушка говаривала: до шестнадцать — дитё, после — невеста. Вот тогда и поглядим.
— Тю, все равно целый год ждать... — Демьян швырнул камушек в сторону. — А щас шо, по-твоему, дитё? А грудь-то у тебя... уж какая ж это дитё, коли грудь...
— Демьян!
— Ну, я ж ничо! — спохватился парень, задиристо подбородок вскинув. — Я к тому, шо по-людски всё. По-хорошему. Я ж не Фелька, чтобы силой... Я по-честному.
— По-честному... — тихо повторила Марьяна, затихшая в воде. — Ладно. Год подождёшь?
— Да я хоть два! — так и рванулся парень к самому берегу реки и глаза горят огнем. — Только... тока ты не обманывай, а? Честное казацкое?
— Честное, — чуть слышно донеслось с реки.
Марьяна — по самую шею в воде, мокрая вся, будто речная нейда. Волосы тёмные, а отливают синевой, словно воронье крыло под месячным светом. А глаза... глаза ярко-синие, ясные, как зори в чёрном небе, да только светятся изнутри ровным, холодным сиянием, будто не живой взгляд, а само озеро глядит на тебя.
Стоит она, не колыхнётся, и вода вокруг будто застыла, не плещет. Вечерний свет обнимает её, а от самой — тихая негасимая заря исходит. Чудится Демьяну, будто не человек перед ним вовсе, а существо колдовское, из тех, что в старинных бабкиных сказках сказывали. Русалка ли, водяница ли — не разберёшь. Только сердце в груди заныло то ли от страха, то ли от неземной красоты этой.