Марьяна сжалась от страха, следуя за Демьяну, и сделала всё, как он велел, низко опустила голову и не увидела, как уткнулась в чью-то спину, что внезапно преградила ей дорогу.
— Ай да, какая дивчина тут ходит, — парень в простой рубахе, но с кобурой на поясе, круто развернулся и красиво, с прищуром заулыбался. Рука его резко дёрнулась было к кобуре, но вдруг замерла в воздухе и вместо этого взялась закручивать тонкий золотистый ус. Другой рукой он сдерживал молодого норовистого коня, а сам всё мысленно охватывал Марьяну нехорошим, цепким взглядом. — А чего одна ходишь? Голову стыдливо опустила, думаешь, люди не заметят такой красоты? Кожа белая, как снег, синеокая, не волосы — чернота непроглядная. Ох, как хороша… Видать, не хрестьянская, а значит, из тех… дворянка? Где же твои родные? Живы ли они? Где прячутся твои затейники? Или думаете, у вас всё получится? Думаете, мы вас не найдём? Найдем. Найдем и перебьём каждого.
Марьяна испуганно смотрела на незнакомца, инстинктивно попятилась назад, но парень больно ухватил её за руку и, не отпуская, нагонял ещё больше страху.
— Да не боись, не боись, я тебя не обижу, — голос его был сладок и опасен. — Просто ответь, красотуля, где ваши прячутся? Чего молчишь? Боишься? Не бойся! Послушай, я тебя озолочу! В шелках будешь ходить, как та княгиня Романовская. Хочешь, конфет тебе куплю или гребень серебряный? А? Чего всё молчишь, красавица, томишь сердце своим молчанием.
— Чего пристаёшь к девчатам? Видишь, боится тебя, — грубо вмешался Демьян, тут же став между ними и поднатужившись, будто готовясь к удару.
Парень медленно распрямился, вытянулся как струна. Он пристально, в упор, посмотрел на Демку, затем дерзко сбил с его головы картуз, обнажив огненно-рыжую шевелюру.
— А ты чьих будешь? Откуда? — злобно прошипел парень, хватаяcь за кобуру. — Гляди-ка, здоровый лоб, а у мамки на печи сидишь и не служишь? Кто она тебе, отвечай немедленно, коли офицер спрашивает! Ась? Сейчас в часть отведу — быстро тебя оформим. У меня будешь служить под присмотром!
— Остынь, Пётр. Это кузнеца сын, — раздался грубый голос позади. К Петру подъехал мужчина постарше, на таком же коне, в старом, затертом чекмене, при полной сбруе. Он смерил молодого парня спокойным, тяжёлым взглядом. — Демьян. Савальский он. Забыл, что ли?
— Отож, такое забудешь! — Петра аж передёрнуло от воспоминаний. — То-то я смотрю, рожа у тебя больно знакомая. Демьяна этого помню, и речку его помню, будь она... Боле ногой не ступлю на тот берег. А ты, Демьян, помнишь меня? Ась? Не помнишь. Хех, не помнит! — парень едко рассмеялся. — Как я тебе нагоняй дал вот этим.
Он похлопал ладонью по крупу коня, где у замученного животного виднелись глубокие высечки от хлыста.
-- Припоминаю.
— А? А то, как я тебя порол батогом, помнишь? Аль запамятовал?! В восемнадцатом заехали к кузнецу, сбрую на коня брали. Смотрю, а ты по углам шныряешь, может, искал чё? По морде рыжей понял, что вспомнил! -- Пётр громко рассмеялся, но вдруг резко стал серьёзным, его глаза сузились.— Так... Девка откуда?
— Наречённая моя. Невеста. С Савалы вышла, с той самой воды, на которую клевещешь, — хмыкнул Демка.
— А ты думаешь, я с тобой по-дружески болтать буду? — сорвался Пётр, схватив Демьяна за шиворот и скомкав рубаху в кулаке. — Я таких, как ты, жечь буду! — прошипел он, притягивая Демьяна так близко, что тот чувствовал его горячее дыхание. — Да, после того… после того я ни в одну реку зайти не могу! Видится твоя нечисть, что стережёт тебя! Для таких, как ты, отдельная статья пишется, и тогда я приду за тобой. Самолично, на первом столбе сожгу, как ведьму! А сейчас гуляй, пока батя рядом. Сегодня ничё тебе не будет, а вот как только его час пробьёт, как сляжет родитель твой, — и твой черёд на погост подойдёт.
— Пётр! А ну прекращай мне эти басни! Совсем паренька застращал, — выкрикнул старший. — Придёт час — померяйтесь ещё.
— И поделом. Нечего с офицером Красной армии своим крестьянским лбом равняться. Недоросль, — не унимался Пётр.
— Пойдём, Пётр. Ждут нас, — потянул старший Петра в сторону.
А Демка в это мгновение схватил за руку Марьяну, и они, не оглядываясь, ринулись прочь, быстро растворившись в беспокойной толпе. В памяти всплыли удары кожаного батога, которым молодой офицер, только что пришедший на службу, иссек когда-то его спину. Шрамы остались до сих пор — и на теле, и на душе. Теперь он нервно озирался по сторонам, опасаясь наткнуться на кого-то ещё, кто вспомнит старые обиды на Савиных.