А их было премного.
Демка и Марьяна, почти бегом, миновали шумные обозы торгашей и вышли к кирпичному дому, где наконец обнаружили лавку Абельмана. Над стеклянной витриной висела старая вывеска с потёртыми крупными буквами, выводившими имя хозяина: «Магазин Абельманов». Возле входа их уже поджидал сам кузнец, мрачно опираясь на косяк.
— Ну, где вы ходите? Я уж битый час тут стою! — как недовольный медведь, ревел Савин, хватая Демьяна за плечо. — Где вас носит?
— Ничего, заплутали маленько, — отбрехался Демьян, отводя взгляд.
— Ага, видел я, как вы заплутали! — старик сердито ткнул пальцем в сторону Марьяны. — Ты лицо-то ей прикрой, на неё весь базар засматривается. Видно же, не нашенская. Доставайте, что там у вас, да пошли скорее затариваться, а то смотрю, уже народ расходиться начинает.
Марьяна, словно защищаясь, отвернулась спиной к Савиным. Дрожащими пальцами она достала из-за пазухи свёрток с тремя сотнями «катенек» — по сто рублей каждая. Затем, подобрав подол, она ловко вынула из потайного кармана, вшитого в подклад чёрного сарафана Натальи, тонкую, почти невесомую кисею — свадебную вуаль своей матери.
***
Пётр ещё долго хмурился, бессвязно бормоча под нос о том дне, что пережил в Савале. Он носился по базару, расталкивая людей, не разбирая стариков и детей, срывая на всех свою ярость. Старший офицер, видя его состояние, сурово приказал отойти в сторожку — за ней стояла полная старая кадка с водой. Он велел Петру остыть, опустить голову в холодную воду и привести себя в порядок. Тому не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться.
Пётр, скрипя зубами, двинулся за базар, к одиноко стоящей деревянной будке. Привязав коня, он с досадой снял фуражку, стряхнул пыль и, тяжко вздохнув, зашёл за будку. Наклонился над кадкой, с силой опустил голову в мутную воду, чтобы смыть жар ярости. Сделал так раз, другой... И вдруг из-под самой воды, словно из другого мира, вынырнула бесовка с серыми, спутанными в речную тину волосами.
— Хвыська! — прошипела она, и ледяные пальцы впились в его шею. — А! Это ты ополосил Демьяна в восемнадцатом? Сына речного! Мы тебя давно искали!
Бесовка дико засмеялась, её серые ручища с нечеловеческой силой сжали горло Петра и потащили вглубь кадки. Он отчаянно сопротивлялся, бился руками по скользким бокам, рвал кожу в кровь о стянувшие их стальные обручи, но с каждым мгновением его тело слабело. Холодная, застойная вода хлынула в лёгкие, и вскоре его движения затихли.
****
В магазине Абельмана за прилавком стоял с виду отощалый, преждевременно покрытый проседью мужчина. Он яростно жестикулировал, тыча в воздух костлявым пальцем.
— Да это же чистый произвол! Беззаконие! — возмущённо пересказывал он слова предыдущего постояльца, застращивая другого покупателя. — Я вашей советской власти… — Он громко высказывался, клялся своей спутанной, «отсидевшей» головой, и ему то и дело приходилось придерживать рукой потертые счеты и поправлял накрахмаленные, белые нарукавники.
Аков Абельман был на низах человеком уважаемым, а по нраву — и вовсе добрейшей души, коли дело к тому шло. Но паче всего люба ему была прибыль. А уж нюх на наживу — так тот и вовсе от Бога, не иначе. За лишнюю привесочку в одном лихом деле ещё с молоду целый палец отдал — вот какой ценной его дарованье обошлось. Из-за кассы Абельман Савиных быстрым глазом окинул, на вес кузнецовы карманы прикинул — и вздохнул с досадой. Чистые да опрятные — не в диковинку. Одежа праздничная — это ж не мера достатка. Но вдруг прищур его, хитрющий, на Марьяне остановился, и в ту ж минуту смекнул: несёт.
Напрягся Аков, оттиснул в сторонку разговорного собутыльника, а сам улыбнулся во весь свой кривой рот. Девка ему кивнула в ответ, подошла вплотную к прилавку — и метнула в глаза мятыми бумажками. Абель аж дёрнулся, словно искрой опалённый, и давай суетиться: шатающегося покупателя за дверь выпроводил, на крюк её закинул, а окна-то, окна — те самые занавески, что на солнце до белизны выцвели, — скорее задернул, чтоб ни одна душа не приметила.
— Кто такие? — осипшим от волнения голосом выдавил лавочник, бегая глазами по лицам нежданных гостей. — Откуда у вас это?
— Аль в лице не признал? — недоумевал кузнец, наблюдая, как мечется по лавке ошалевший еврей. — Я ж, Савин, кузнец с заречья. Савала.