— Никого не знаю! Впервые вижу! — от страху просипел Аков и юркнул за прилавок, словно заяц в кусты, скрываясь за потертой занавеской в задней комнате. — Ничего у меня нет! Те приходили, всё забрали! Под чистую!
— Ааа, коль так, то и делать тут нечего! Товара-то нет! — вроде бы согласился Савин, но тенью последовал за торгашом. — Я тут у вас осмотрюсь, коль что приглянется.
Савины протиснулись за Абельманом в заднюю каморку, где всё было заставлено деревянными коробами да завалено мешками. Кругом пыль стояла столбом, грязи по щиколотку. Такому здоровяку, как кузнец, и не пролезть бы, а тощий, как щепка, еврей так и вился меж них, словно рыба в воде. Чтоб не упереться животом в какой заваленный мешок, Савину приходилось свои ручищи к бокам прижимать, да утягивать ту самую плотную кузнецкую утробу.
Вдруг еврей резко остановился, лихо крутанулся на начищенных каблуках, стал прямо перед гостями. Нацепил на нос пенсне, выхватил из рук Марьяны триста рублей и давай их судорожно пересматривать. Каждую купюру так и шнырял под самым носом, уголки на язык пробовал, привкус тот самый, знакомый, во рту катает. Потом выпалил свою цену:
— Двестя десять, пятаками. Ныне пятаки у каждого водятся, не зазорно людям показывать. Как ни глянь — что ни день, то в миру что-то да стрясается. Народ всё тащит, а я человек дельный, мне что сказано, то и делаю. Упаси Бог, людей не обижаю и руку свыше кормлю. Так тому и быть — двестя десять.
- Тут не все!- заметил Демьян,- Давай остальные!
— Как двестя десять? — оторопело пересчитывая глазами три хрустящие бумажки, возмутился Савин. — А тута же триста целковых!
— Комиссионный сбор, — пожал плечами Абельман. — Приплата, так сказать. Или ищите других скупщиков, вот только рискуете… Больно уж приметные. С такой-то красавицей…
— С лихвой комиссионный! А не многовато ли гребешь? — закипел кузнец, сжимая кулаки.
— Это вы ко мне пришли, — тыкнул костлявым пальцем в грудь Савину Абельман. — Я теперь знаю, что у вас имперские деньги. Откуда они? Где взяли? Не прав ли тот Петька? Он таких, как вы, за версту чует.
— Хорош, будет тебе накручивать, — грубо вмешался Демка, надвигаясь на старика. — Отдавай деньги, и расходимся.
— Двестя пятаков! — огласил Абельман, поправляя на переносице махонькие пенсне.
— Тю ты! Аже так можно, на целковый червонец скинул! — рассвирепел кузнец. — Обдерешь, как липку!
— Будете торговаться… — монотонно протянул Аков, доставая из-под мешка небольшую потертую шкатулку. Он вытянул и протянул им жмяканую стопку бумажек разного цвета и достоинства.
— Тут не все! — зорко заметил Демьян, быстрым взглядом оценив сумму. — Давай остальные!
— Остальные — на будущей неделе подъезжайте, — отчеканил Абельман, пряча глаза. — Сумма немалая, аже двестя целковых. Мне их тоже раздобыть надо, не в огороде же растут…
— Ты кого надуть-то собрался, а? — Савин двинулся вперёд, и костяшки его сжатых кулаков хрустнули, как сухие сучья.
— Остыньте! — вдруг вскинулась Марьяна, ловко выхватывая из жилистых пальцев старика смятые ассигнации. — Ладно уж, пущай так… На, гляди, — она развернула на замызганном прилавке свадебную фату. Шёлковая дымка осела, и в пыльном полумгле лавки, будто слёзы, замерцали жемчужины. — Мамина вуаль. Петроградская, Марьинской школы. Весь жемчуг — речной, видишь, какой чистый? А кружево-то, кружево — фривольтэ зовётся. Каждый цветочек можно пером белого павлина украсить. Такая работа твоего магазина с потрохами стоит! А мы — возьмём товаром. Всего-ничего: посуда, два постельных, половики, одежи какая есть, выбелка на стены, занавески.
— Свечи сами отольем! — поддал Демьян. — И наперники, а пух есть!
— Наперников нету, одни соломенные тюфяки! — отозвался еврей, уже суетясь вокруг товара.
— Горшки глиняные, а ухват я и сам скую! — добавил Савин, уже поостывший. — Корзину сплести — и то научим.
— Одежу какая есть, либо сукна побольше, ниток да иголок вдоволь. Посуду всякую, ложки деревянные вырежем. Мыла хоть немного.
— И конфет шоколадных! — закончила Марьяна, и в глазах её блеснула давно забытая радость.
— Вот это — дельный разговор! Наматывай на ус, Савин, — обрадовался Аков Абельман, не отрывая восхищённого взгляда от кружевной вуали и снова лихо поглядывая на Марьяну. — Вот это, я понимаю, сделка! Работа — загляденье. Повтори-ка, чья же дочь-то была твоя мать?
— Померла, бедная, — нахмурилась Марьяна, закатив глаза к потолку. — Всю жизнь над кружевами — с ночи до зари. Не вынесла, подкосилась… Я могу плести! Буду приносить кружево на продажу! Только мне бы коклюшки и пряжи какой есть.