— От чего ты так волнуешься,maman ! — вырвалось у Марьяши с такой горячей верой, что Иринка на мгновение застыла. — Он знаешь какой?! А его отец... Он на той площади… его голос всех перекрыл. Даже председателя в краску вогнал!
— Плохо! Все плохо! Голос перекрыть — не дело сделать, — устало сказала Иринка. — Дело — это бумага. Печать. Приказ свыше. А против бумаги ни у Демьяна голоса не хватит, ни у его отца. Не хватит у него ни времени, ни права за тобой ухаживать, как ты, глупенькая, наверное, мечтаешь. Ему к рассвету в кузню, уголь раздувать. А тебе — на тот самый суд, куда эта Евдокия. Только суд тот будет не на площади, а в кабинете. И судить будут не криком, а молча, пером по бумаге.
Видя, что слова не доходят, Иринка сменила тактику. Она отложила горшочек в глухое окошко на печи и пристально посмотрела на дочь.
-- Завтра он придет, я точно знаю. Завтра он будет и мы...-- оправдывалась Марьяна.
— Ты кто ему, Марьяша? Родня? Нет. Невеста? Еще нет. Ты — перекати-поле без рода, без племени, а теперь ошиваешься в старом доме Огузкиной (царство ей небесное) на постой определил. Всё. И больше ничего. И эта «милость» в бумаге превратится в «пособничество укрывательству». Ему за тебя отвечать придётся. И чем сильнее он за тебя заступится, тем больнее ему будет. Поняла? Лишние мы тут. Всем мы тут костью стали.
Казалось, на миг затряслась. будто предчувствуя надвигающуюся беду. Она притихла, обхватив себя за локти, а сердце её, взбудораженное первым в жизни чувством, не хотело сдаваться.
— Ой, сгинем мы в этой норе, maman. Сгинем, коли не будет с нами Демьяна и его родителя! — на одном выдохе твердила она.
— Верно говоришь, дочь. А ведь совсем недавно мы с тобой на балу у Плетницких в кружевах вальсировали, — вспомнила Иринка последний бал, и её взгляд, затуманенный, уплыл куда-то за стены покосившейся избы. В уголках губ дрогнула тень давней, изящной улыбки. — А пыл-то тот, как те юнцы... он и есть самый опасный.... - В глазах Иринки предстал образ кузнеца Савина от которого все аж передернуло.- Обжигает, милая, а не греет. Ой, нельзя! Нельзя!
— Так что же делать? — прошептала она уже без прежней восторженности, с дрожью в голосе.
— Голову держать на плечах, — строго сказала Иринка. — Идти завтра в контору не с глупой улыбкой, а с умом. Не о любви думать, а о паспорте. О прописке. О трудоустройстве. Проситься не в барышни к кузнецу, а в подёнщицы на свеклу. Пока Демьян не звал, считай ничего не слышала, а люди пусть видят, что ты не «элемент из барака», а пара рабочих рук. Это — единственный шанс. А сердце своё… сердце придержи. Спрячь его поглубже. Оно тебя сейчас сгубит. А как сваты покажутся, тогда и думать будем.
Марьяша покорно кивнула. Она механически взяла кружку с водой, сделала глоток. Мысли о Демьяне, о его взгляде, о его сильных руках, снова нахлынули, смывая Она слышала Иринку, но слова матери ложились на сознание, как снег на горячую крышу — таяли, не успев закрепиться.
— Я попробую… — беззвучно прошептала Марьяшка сдаваясь.
— Не «попробую», а сделаешь, — жёстко сказала Иринка, гася огарок. — А теперь спать. Утро вечера мудренее.
В темноте Марьяша лежала на жесткой лежанке и смотрела в чёрный квадрат окна, слушая, как тихо журчит вода, словно мурлычет под ухом. Занималась звёздная, безжалостно ясная ночь. Внезапно что-то громко и резко хлюстнуло — рыба плеснулась или упала с ивы ветка — и на миг лягушки смолкли, будто прислушиваясь к темноте.
Комары липли на вспотевшее лицо, тонко пели у виска. Она пыталась думать о важном: о паспорте, о вялой свекле в подполье, о том, какие слова подбирать завтра председателю. Но мысли, как дым, расползались и таяли. Перед внутренним взором вставал он. Сизый, прожжённый ветрами, с упрямыми завитками, что так и лезли из-под фуражки в стороны. Ухмылка у него была кривая, будто извиняющаяся за всю эту свою удаль. И все страхи, все умные предостережения гасли в этом живом, настырном образе. Давила тоска? Он б рассмеялся. Грозила опасность? Он б рукой махнул. Звёзды смотрели холодно и ясно, комары пили кровь, а в душе её, под этот сонный плеск воды и внезапную тишину, поднималось что-то тёплое и непокорное, очень похожее на надежду.
А в этот самый час, в окне конторы горел свет. Фелька не пошел домой как и все хуторские, а пробрался к тому самому к окну кабинета председателя и припадает ухом к щели, где Евдокия с Николаевичем дописывают «характеристику» для райисполкома на новоселок. «Не имеют определённых занятий, ведут паразитический образ жизни, сеют смуту... Представляются к отправке на трудовое перевоспитание -- сахарный завод».
****
На следующее утро Марьяна ждала Демьяна. Она встала до рассвета, умылась ледяной водой из старой кадушки Хвыськи, накинула рубаху и завернула поневу, стриженые завитки прикрыла платочком, села на сухой валежник, не сводя глаз с пыльной дороги, что вела от дома Савиных. Сердце её отчаянно стучало в такт далёкому стуку дятла, что отбивал дерево. Каждый удар казался обещанием: «Иду,.. жди,.. держись...». Но когда солнце поднялось уже над крышами и стук дятла смолк, на дороге так никто и не появился. Только воробьи купались в пыли да Иринка молча ставила перед ней миску с пустой похлёбкой той, что купленной у Абельмана. В её взгляде читалось: «Говорила же...».