Тогда Марьяна поднялась. Не было в ней ни вчерашней восторженности, ни страха — только отчаянная решимость. Если он не идёт к ней, значит, его удержало что-то более важное. Или… его там, в конторе, уже ждут, чтобы предъявить обвинение в «пособничестве». Мысль об этом заставила её выпрямиться. Она не могла подвести своего защитника.
У конторы Марьяну действительно уже ждали. Дверь была приоткрыта, словно пасть голодного зверя. Войдя, она увидела картину, от которой внутри все переворачивается как карусель. За столом, покрытым зелёным сукном, сидел председатель, потупив взгляд в какие-то бумаги. Рядом, буквально нависая над его плечом, стояла Евдокия. Её лицо тут же сделалось торжествующим, а у печи, спиной ко всем, глядя в окно, стоял Феликс. Он не обернулся на её вход, но его спина была напряжена, будто струна. Всё в его позе кричало о внутренней буре, которую он с трудом сдерживал. Он был здесь не как сторонний наблюдатель, а как соучастник или обвинитель.
В воздухе висела тишина.
— Ну вот и наша перелёт-птица пожаловала, — первой нарушила молчание Евдокия, и её голос прозвучал ядовито. — Совесть-то, чай, не зазнобила? А мы тут все документики твои изучаем. Вернее, отсутствие оных.
Председатель смущённо кашлянул, водя пальцем по строчкам. Феликс резко обернулся. Его глаза, лихорадочно блестящие, встретились с взглядом Марьяны. В них горела нездоровая страсть, больное увлечение будто перед ним предстала чистым ликом дева, точно икона из часовенки Ефима. В этом наглом взгляде была мучительная, неразрешённая борьба. Он что-то знал. И это знание разрывало его изнутри.
Николаевич медленно водил потным, одутловатым пальцем по пожелтевшему листу. В конторе стояла удушающая духота, пахло пылью, махоркой и старой бумагой. Повсюду висели крикливые агитационные плакаты; таким же бурым нагромождением книг и папок был завален единственный шкаф. Стулья, явно уцелевшие от помещичьего быта — обтянутые потрескавшейся кожей, с замысловато изогнутыми ножками — казались здесь чужими, пленными вещами.
Марьяна бегло окинула взглядом эту обстановку, едва заметно хмыкнув — то ли презрительно, то ли устало. Потом взгляд её упал на стол, на тот самый листок под пальцем начальника. И стало ясно, отчего у неё похолодело под лопатками. Список этапа. Прибывшего с той, женской зоны.
— Ирина Андреевна Любич… — бубнил он себе под нос, сверяя что-то в другом, сводном, документе. — Принята на учёт в наш сельсовет… Вместе с ней… — Он запнулся, провёл пальцем по строчке. — …сын. Марик. Год рождения первое октября, тысяча девятьсот десятого. Ага-сь...
-- Тысяча девятьсот пятого...-- поправила Марьяна.
Он поднял глаза на девицу, стоящую посреди кабинета, потом снова посмотрел в бумагу. Нестыковка была кричащей. В списке — мальчонка, а перед ним — девка, почти невеста.
- Ишо и год скрыли! -- добавила Евдокия громко чеканя каблуком по паркету.
— Так… Гм… И росток как малолетнего гаврика, мож действительно попутали? — пробормотал председатель, потирая переносицу. Он чувствовал на себе двойной пресс: сбоку — гипнотизирующий, полный ненависти взгляд Евдокии, которая, не переставая, судорожно бубнила одно и то же, как заведённая: «…элемент неблагонадёжный… скрывает прошлое… на завод, на завод её, Николаич… всех нас погубит…». А напротив — молчаливый, испепеляющий взгляд Феликса, прикованный к Марьяне. В этом взгляде была не просто страсть — там бушевала война между новым управством и страстью к новоиспеченной девке. Смотрел он и надумал "Не бывать Савиным с такой девицей..." про себя отметил -- женить Фельку на Марьяне.
Председатель откашлялся, отодвигаясь от стола, будто от гремучей змеи — списка умерших.
— Нестыковочка… — громко констатировал он, больше для себя. — Серьёзная нестыковочка. Не можем мы, товарищи, человека без установления личности пристраивать. Или… отправлять. — Он с ударением посмотрел на Евдокию, та на мгновение смолкла, сжав губы в белую ниточку.
Он взял чистый бланк, обмакнул перо в чернильницу. Звук пера, скребущего по бумаге, был громким в тишине.