— Напишем телеграмму. В ту самую зону откуда вас и прислали. На запрос. Кто такая Ирина Любич, кого с собой привезла. И куда, соответственно, девался тот… малец. А пока… Мож похоронили его? — Он поднял взгляд на Марьяну, и в нём читалась не доброта, а усталая осторожность чиновника, не желающего брать на себя лишнюю ответственность. — А пока — временное размещение в хуторе подтверждается. Без права отлучки. Жди ответа. И являйся сюда каждые три дня на отметку... Вон, к Феликсу. Всё.
Он поставил жирную точку и отодвинул бланк на передышку. Евдокия, побледнев, резко выдохнула: «Николаич, да ты…». Но председатель грубо махнул на неё рукой:
— Всё! Не по уставу!
Марьяна молча кивнула и, не глядя ни на кого, она повернулась к выходу. На себе прочувствовала два взгляда: Евдокии и Фельки. Оба прожигающие как сквозь душу пронизывали, каждый думал о своем.
-- Да шо ж это ты, старый,...-- начала Евдокия размахивая руками.
Феликс не стал принимать участие в споре с местным начальством, резко подскочил, с грохотом опрокинув стул. Не слыша окрика председателя, он вылетел в коридор и настиг Марьяну у самого выхода. Его рука, грубая и влажная, с силой сомкнулась на её запястье, будто захватила в капкан.
— Погодь немного..! — вырвалось у него хрипло, он наклонился низко, почти напополам.-- Погодь...
Марьяна, отшатнувшись, открыла рот, чтобы закричать, но тот успел прижать к её губам огромную, сухую ладонь, пропахшую потом и чернилами. В его глазах такая же самая звериная похоть как и прошлый раз — пылал горячим вожделением легко затолкал её в первую же дверь — в тёмную, пропахшую пылью и старыми чернилами заставленную шкафами комнату архива, запирая её на щеколду.
В полумраке, среди шкафом он притиснул ее в темный угол. Он буквально рухнул перед ней на колени сравнившись ростом, обхватив её ноги так, что костяшки его пальцев побелели.
— Марьяша,.. душенька… Дай…Хоть чуток! — его голос срывался на шёпот, полный невыносимой муки. — Дай хоть прикоснуться… Хоть раз… Я ведь тебя… я ведь с первой минуты…
Он потянулся к ее лицу дрожащими руками, но не чтобы ударить, а с жалким, унизительным желанием прильнуть губами, удостовериться, что... "они живые",.. грудя... что этот образ здесь который он нарисовал в своей голове с ним. Для Марьяны в этот момент не было ничего романтичного. Это был чистый, животный ужас. От отчаяния, его мольбы, его неконтролируемых рук был страшнее любой угрозы Евдокии. От страха Марьяна сжала зубы так, чтобы в никто не стал свидетелем сего позора. Никто не должен знать, что здесь творилось.
Феликс в тот миг отрешился от мира окончательно. Он ничего не видел и не слышал. Пальцы его, длинные и влажные, сжали её голые лодыжки с такой слепой силой, что на бледной коже тут же выступили багровые пятна. Эти цепкие руки, скользкие от пота, уже ползли вверх, обвивая белые, холодные икры. Марьяна, стиснув зубы до хруста в челюстях, — чтобы не вырвалось ни звука, ни крика, ни стона, — отчаянно дёргалась, упираясь спиной в шкаф. Грохот падающих папок, гулкий стук тяжёлых справочников о пол — всё потонуло в его хриплом, нервном дыхании. В его глазах стоял густой туман какой-то тёмной, животной одержимости и тут она поняла окончательно: слова и мольбы здесь бессильны.
И в этот миг, когда отчаяние стало совсем чёрным, над самой крышей конторы с оглушительным треском прогремел гром. Не отдалённый раскат, а внезапный, сухой удар, от которого задрожали стёкла в окнах и с полки посыпалась пыль. Феликс замер, будто его оглушили этим ударом наотмашь. Его руки разжались. Туман в его глазах рассеялся, сменившись животным, страхом. Он отпрянул от неё, как от огня, поднялся на ноги и отшатнулся к двери, глядя на девку глазами полного презрения. А Марьяна, прижавшись к шкафу, тяжело дышала, едва ли могла двигаться, смотрела на него пытаясь предугадать момент, когда можно проскользнуть к выходу.
--Это ты...ты принесла нам дождь! Это ты магичишь! И меня опоила колдовством своим! Ведьма! Сглазила! Я же теперь ни есть, ни спать не могу!..Эх, девка ты... простоволосая!
Феликс, бледный как полотно, одной дрожащей рукой отодвинул щеколду сам выскользнул в коридор, даже не оглянувшись. В диком испуге Марьяна медленно сползла вниз, на пол, обхватив колени и тихо заплакала.
Снаружи уже шумел ливень, смывая пыль с дороги.
В радости хуторские повыскакивали с душных домов взялись приветствовал дождь песнями и плясками. "Быть дождю- быть и урожаю" - твердили они радуясь. Только Марьяне было не до смеха. Она поднялась на ноги, поправила паневу дрожащими руками. Стыд пылал на её щеках жарче пощёчины, но внутри что-то затвердело. Она вышла из комнаты архива, прошла пустым коридором и вышла на крыльцо под хлёсткий дождь.