Ливень омывал ее лицо, смывая следы чужих прикосновений, запах. Она шла, не оборачиваясь, прямо по грязи, к дому Огузкиной. И с каждым шагом её мысль становилась чётче и страшнее. Ей было теперь ясно: в следующий раз Феликс не отступит. Через три дня ему не помешает даже гром.
****
На утро, как только первые лучи принялись разгонять ночную сырь, по главной улице, под глухой звук стук копыт, чётко прошли двое. Не в мужицком, а в новехоньких гимнастерках да галифе — комиссары с района. Шли напрямик к кузне, будто дорогу знали. В кузне в ту пору стояло то самое тяжкое, невыговоренное молчание. Демьян, хмурый с битыми костяшками силой качал мехи, будто выжечь из горна свою злобу норовил. Савин-старший молча подкидывал уголь, все бубнел себе под нос... Не пустил отец раним утром к новоселкам единственного сына, будто предчувствовал беду. Запер его в доме, что пришлось прижимать дверь, приперев тяжёлым засовом. Долго стоял он, слушая, как сын изнутри молотит кулаками в дубовую доску — напирает всем телом, будто медведь в клетке.
— Выпусти! — глухо гудел голос из-за двери. — Я ж ей… слово дал!
— Слово твоё теперь — что щепка в половодье, — сквозь зубы процедил отец, упираясь плечом в косяк. — Утопят. Сперва её, а потом и тебя, за компанию. Нельзя сёдня! Нельзя!
Наталья, мать, металась по сеням, руки ломая. Подбегала к двери, гладила тёплое дерево, будто через него сына утешить могла.
— Демьянушка… Да шо ж вы делаете-то? Объясните хоть! Батюшка...
— Молчи! — рявкнул на неё Савин так, что она отшатнусь. Лицо его было серым, как пепел. — Уймись, Наталья! До полудня не отпирать! Прознаю — не пощажу!
— Ой, батюшки, что же это делается! — запричитала Наталья, ломая руки. — Свалилась эта беда на голову! Бескосая, отощалая, смотреть не на что! Моль! Смерть нашу к дому притянула!
— Молчи, я сказал! — рявкнул кузнец на всю избу, и стёкла задребезжали.
— Молчу, ой, молчу... — зашипела Наталья, бубня себе под нос, и отползла к печи, утирая лицо концом платка.
Кузнец отодвинулся от двери, где уже стихли удары. Теперь оттуда доносилось только тяжёлое, ровное дыхание — как у раненого зверя в западне. Наталья прислонилась к стене, беззвучно рыдая. Она понимала одно: в их дом пришла черная беда, против которой материнские слёзы и уговоры были бессильны. Стук в притолоку заставил обоих обернуться, а на пороге — двое.
— Кузнец Савин? — спросил старший, эдак тридцати лет, с волчьим взглядом, тронув козырек, кивнул. Голос не грубый, но слышно — привык, что его слова слушают. — С района. По делу.
-- Ты не боись, бать, мы за кованкой.-- Дополнил другой, молодой еще, под голенку голова брита,а взгляд как еще как у щенка.
Савин кивнул, достал из кармана цибарки, прокрутил пару раз пальцами, серниками чиркнул, тяжело вздыхая прикурил. Молча отпер дверь, откуда мешком повалился Демьян.
— Пошли, работы будет много, — тяжелым голосом позвал Савин сына.
Не любил кузнец новую власть. До лютой, чёрной крови не любил, но терпел. Терпел, потому что ясно помнил, что было. Помнил казачьи лавы под красным шквалом, помнил землю впитывающую братскую кровь. И знал, что творится сейчас, и чем всё это закончится.
Все четверо вышли в подворье.
— Ковка требуется. Для конного. Заказ срочный, — продолжил старший, оглядывая мастерскую. Взгляд его на миг зацепился за рыжем лице Демьяна, будто сверял отца и сына. — А ещё… весточка есть. Для хутора. Петр, что на лесозаготовке в Савальском был… утоп. В кадке с дождевой водой. Случайность, выходит. Жаль же человека.
"Неуж-то эти за ковкой причесали?"-подумал Савин глядя на двух приезжих в аккуратных гимнастерках.
Воздух сгустился, словно расплавленный металл. Савин-старший замер, голову опустив. Слово «случайность» повисло в воздухе звонкой, ломкой неправдой. "...в кадке..."- и это после стольких лет первой встречи с Демьяном.
Второй комиссар, помоложе, в упор глядел на Демьяна.
— Сказывают, вчера у вас конфликт был. Совпадение, ясное дело.
Это была не констатация, а вопрос, еще и прищур такой, будто что -то рыщит. Пришли они не только за заказом, а поглядеть на кузню, на кузнеца, на того, кого сам Петр стращался всю офицерскую жизнь, мол, как пришел он в ряды правых...в первый же день его послали в Савал...И в тот миг хуторскую страшную тайну уразумел -- едва в воду полез заводь зашёл, да ногой, видно, в корягу упёрся или яму нащупал — и пошёл ко дну, будто руки потянули вниз, аж до синяков. Только чёрный чуб на поверхности мелькнул да пузыри побелели. Повезло тогда Петьке, бабы стирку на реке устроили, глядь... баба одна все же высекла — взгляд острый, как стекло: «Ай! Тоне-е-ет!»