Поучал старик трепещущим голосом, на что спорящие тут же поутихли, замолчали, как в рот воды набрали, разошлись каждый по своим углам тёмной комнаты, и только слышно, как бубнят под нос.
— Я не причём, вона сама виновата.
— То ли ещё будет...
Спустя минуту раздался грузный голос Евдокии, вспоминая последних переселенцев и двоих заблудших бедняг, что остались на некоторое время в хуторе, от которых ни слуху ни духу в народе. Нет их и всё. Без вести пропавшие.
— Ну коль так будет происходить, тогда сколько бы ни приехало, вы всех их изведёте. А если у вас на всякую тарабарщину хватает время, то кто работу будет делать?
Поглаживая спутанную бороду цвета соломы, старик нервно расхаживал по плохо освещённой комнате, где стояла одна-единственная свеча на массивном столе, оставленном богатым помещиком.
— Зря одну порицаешь, Нестор Николаевич, все мы в этом хуторе родились, это наш край, наша земля русская, а эти кто? Да никто, а ведут себя как хозяева неотёсанные. То принеси, то подавай, ишь ведут себя как воры настоящие. Поди разберись, кто есть кто!
— Значит, Зинова не ты извела? Не ты ли пришила багрянец к его рубахе?! Багрянец — чистый листочек любви. Магичила, значит? Любовь у него была к Душеньке, а ты что? Что ты сделала?
— А я что?
— А то!
— А что?
— Лютая злоба твоя! Вот оно что! Завидки! В скотинном дворе, на сеновале, с ним ночь провела, там и багряный лист пришила. Думала, не уведаю, а?
— Что же такое говоришь, старый. — оправдывалась Евдокия, хватаясь двумя руками за узелок платка. — Душка мне как дочь! Уберегла ее я. Зинов окрутил бы девку и уехал в город, новый мир строить, оставил бы на развале Душку порченую.
— Ну да, ну да. — Заулыбался беззубым ртом через гущину усов старик, глядел на руки женщины. — А чего за узел взялась? Доколе стала Бога бояться?
— По сей день Зинова без вести. Пусть так оно и будет.
— Ну да, ну да. Вот только Душенька каждое утро выглядывает в дорогу. Ждет. Босыми ногами по траве ходит, круги наматывает. Видать же, зазывает.
— Переждет. — Отмахнулась Евдокия. — Вот скоро приедут новосельцы, сразу забудется всё. Ой, сколько их ещё будет у Душеньки.
****
1920 г.
Вагонзак переселенцев в многоземельные районы шёл из Петрограда прямо в воронежские земли, где столичных новосельцев давно ждали в глухих захолустьях, почти что тихоли — в том самом маленьком хуторе Савал. После октябрьской революции совершенно новый мир не нуждался в тех дармоедах и мелких торгашах, что насыщали и так ободранную до нитки столицу. Таких расселяли, ссылали в Сибирь или вовсе расстреливали. После оглашенного списка потенциально опасных заговорщиков следовал перечень прочих. К этим прочим относилась царская кружевница Иринка Любич и её единственная дочка Марьяна; но вот Марьяна как девочка не числилась. Ребёнок, да и ребёнок. Говорят, прописан инвалид, а что за болячка носится между бараками, неизвестно. Как Бог даст. Ходит отощалый паренёк, то кривой, то ли косой, сам по себе, как дурак бегает и молчит. Даже переигрывал местами. Таскался туда-сюда, вёл себя как дикарь. Часто смешил надзирателей акробатическими трюками. От того и получилось утаить правду от многих, но не от тех, кто явно был в курсе.
Через год Иринка согласилась на переселение. Сама того понимая, что конец близок, и, возможно, её единственное сокровище в опасности, измученная каторжными работами и недоеданием в женских бараках, вместе с Марьяшей она первым эшелоном отправилась в новый дом. Марьяшка взрослеет, и скрывать девичью красоту становилось туго. Вся в мать.
Еще в девичестве невероятно красивая Ирина, юная прелестница, подавала надежды на удачное замужество. Точёная фигурка, белая как снег кожа, густые чернильные волосы, подобье чистокровного вороного скакуна, вдохновляли завсегдатаев, художников или поэтов. Как завяжутся купой в купеческий дом Андрея Дорогомысла, завязались песни о рыбалке на Неве, тот и сразу рад гостей принимать. А те глядят на ангельское личико дочери купца, тонут в синеве девичьих глаз.
Несмотря на красоту, было в этом ребенке то, что Божьим даром нарекается — плести красивейшие тонкие кружева. Купец Андрей недолго думал, чем занять единственную дочь, дабы лишнее в голову не лезло. Пригласил в дом строгих воспитателей, выпускных воспитанниц из Мариинской школы кружевниц; те и рады были обучить традиционному искусству плетения купеческую дочь. Отсюда и прозвали маленькую Иринку «Кружевничкой-невеличкой». С ростом юного паренька, юная красавица впечатляла многих матрон.