Тут уж все разом не раздумывая, юбки подоткнув, в воду пустились — кто по пояс, кто по грудь, цепляясь за коряги, спотыкаясь о скользкие камни. Руки вперёд, лица перекошены не криком, а молчаливым, страшным усилием. Вода, секунду назад тихая и рабочая, взбаламутилась, закипела плеском, хлюпаньем, тяжким чавканьем глины под ногами. Корыта позабытые покачивались, уносясь по течению, мыльная пена захлёбывалась в круговороте. Спасенье — дело общее, тут уж не до разговоров и не до смеха. Тянут, хватают, задыхаются — одну мысль в голове гонят: выволочь и откачать, хоть живого вернуть на сушу. После того дня Петр ни разу в воду не зашел, покуда кузнецкого сына на базаре не встретил.
Демьян уже не слушал историю покойного Петра, а его втянули не в хуторские склоки. Смотрят комиссары как коршуны на добычу, глаз не сводит. Бил он молотом так сильно, чтобы заглушить голоса и... тягу к Марьяне да внезапные подозрения. Тяжко выдохнул, поставил раскалённую болванку на наковальню и молот поднял.
— Подковы будут, — буркнул он, не глядя молодому комиссару в очи. — К обеду. А Петр… пусть земля ему пухом. Парень был правильный. Я его, как родного, чтил!
Он ударил молотом по железу. Звонкий, чистый удар раскатился по хутору, утреннюю тишину перебив раскатистый гром в небе!
Тот час же спустился на землю ливень. Не дождичек, а сплошная стена воды, прямая да густая, что с неба на землю рухнула. Первые капли, тяжёлые, как ртуть, ударили по раскалённой крыше, зашипели на пыльной дороге, подняв лёгкое, душистое облачко. А потом хлынуло. Словно прорвало.
Кузнец Савин стоял, остолбенев. Глядел то на сына, то в раскрытую дверь кузни, где уже серая стена ливня застилала свет. В груди у него что-то оборвалось и заныло — то ли от радости, что земля наконец вздохнёт, то ли от ужаса, который поселился в нём с той самой минуты, как он услышал первый удар грома после слов сына. Эта сила, что в Демке спала не просто проснулась, а вышла наружу звоном металла и ответным гулом небес. А Демьян будто и не слышал того грома. Стоял себе широко расставив ноги, держа раскалённый молот, и смотрел сквозь стену воды куда-то вдаль — туда, где за пролеском утопала в воде изба Огузкиной. Его лицо под сизыми прилипшими ко лбу кудрями было серьезным. Старый начальник, тот, матерый, перевёл взгляд с Демьяна на хлынувший с неба поток, потом обратно. Его рука невольно потянулась к кобуре на поясе — старой, рефлекторной привычке, потом стряхнул первые тяжёлые капли с новенькой гимнастерки и кивнул кузнецу.
-- Дождь… кстати. Подоспел. Урожай на пользу.
-- На пользу,- согласился кузнец, наконец опомнившись, тяжело вздохнул, заграбастал угля в горн, будто пытаясь засыпать им тревогу.— Войдёте, переждёте?
Хрипло предложил он, но сам не надеялся, что те останутся.
— Некогда. По делам, — начальник уже разворачивался к выходу.
Они вышли под теплый ливень, даже не накинув плащей, и быстро зашагали по размокающей дороге дабы осмотреться. Их силуэты быстро расплылись в серой пелене. Как только те скрылись из виду, Демьян бросил молот и звон ударил о каменный пол.
— Отпусти, — завелся Демьян.
Савин обернулся. Видел он глаза сына — ярые и зелёные, как речная трава на глубине.
— Куды? — спросил он глухо.
— Туды, — Демьян кивнул подбородком в сторону Огузкиной хаты. — Там...там изба тонет! Затопило небось всю!
Демьян сжал кулаки. По его мощным, испачканным сажей рукам пробежала дрожь от бессильной ярости.
— Фелька может придет… — он не договорил, скрипнул зубами.
— Цыть! — перебил его отец. Тяжёлой рукой он потёр лоб, оставляя чёрную полосу. — Работай! А то ковать не только подковы придется. Гляди, железо крепчает. Засовы на двери, отолью и будет еще тебе. Пойми, Демка, ей бумага нужна?! Паспорт. Или хоть какая справка, что она человек, а не ветер. А ты своим Фелькой только испортишь...
— И мамке её тоже, — буркнул Демьян, глядя отцу прямо в глаза. — Обоим.
Кузнеца, будто молнией, ударило. Всё тело его, широкое и неповоротливое секунду назад, вдруг напряглось до каменной твёрдости. Стоит, не шелохнётся, только скулы под седыми усами ходят буграми, челюсть сжимает так, что зубы скрипят. Стояли друг напротив друга — два кузнеца в душной, пропахшей гарью кузне, а за стенами шумел ливень, смывая старую пыль.
— Хорош язык чесать! — рявкнул Савин. — Чаво стоишь, дубина стоеросовая? Бей сильнее!
Демьян посмотрел на отца.
— Батя… — начал он.
— Ничего, — отмахнулся Савин, схватил со стены свой картуз и выскочил из кузни, растворившись в сплошной стене воды.
Демьян так и остался один, с болью в груди. Подошёл к наковальне, тронул остывший железный слиток — тёплый ещё.