****
Марьяна шла от конторы, шатаясь в диком страхе все еще чувствовала на коже жгучие следы грубых пальцев Феликса, в ноздрях стоял запах его пота и чернил. Ливень, что обрушился с неба после её мольбы, теперь хлестал её по лицу, по плечам, сливаясь со слезами. Она шла, почти не видя дороги, проваливаясь в лужи, и эта физическая боль была ничто по сравнению с грязью, которая липла к душе. Именно в таком состоянии, мокрая, с перекошенным от горя лицом, она почти столкнулась с двумя незнакомцами на краю хутора. Они стояли под старой дикой черёмухой, что росла близ Огузкиной избы. Густые, мокрые ветви, сплетаясь, образовали как в гроте — тёмного, пропахшего сырой корой и горьковатым миндальным духом отцветших кистей. Лишь сквозь частую листву просвечивало свинцовое небо, и капли, собиравшиеся на кончиках листьев, падали вниз тяжёлыми, редкими ударами. Их взгляды цепко оценивающие, холодные — скользнули по её фигуре, по разорванному у горловины платку, по бледному, исхудавшему лицу с синяками под глазами.
Марьяна встретилась с ними взглядом на секунду. В её синих глазах не было ничего, кроме животного, бездонного испуга — того самого, что остаётся после унижения. Затем она потупилась, съёжилась и, ускорив шаг, пронеслась мимо, будто надеясь, что стена дождя скроет её.
Под этим зыбким, живым навесом старший прикинул: не хуторской, не злой и не дикой как у хуторских. Даже сломанная, в ней чуялась иное... воспитанность, вычурная манера столичных девиц. Может, одна из тех... из царских! Укрывательница? Беглянка?
— Видал?-- спросил старший нутром чуя, что от него ускользает что- то важное.
— Видал, — подтвердил младший.
— Идем.
Младший лишь кивнул, бросив окурок в лужу, где тот зашипел и погас.Оба двинулись следом, не таясь, но и не спеша, сохраняя дистанцию, будто тени под стеной дождя.
Марьяна шла быстро, почти бежала, хлюпая босыми ногами по лужам, пару раз поскальзываясь и чуть не падая. Но даже эта грязь была лучше, чем то, что липло к душе — лучше, чем всё ещё жгучее ощущение чужих, грубых рук на своей коже. Она почти не ничего чувствовала, лишь слепую потребность убежать, скрыться. А в эту же самую секунду за ней шли двое из района. Они не спешили. Их шаги были тяжёлыми и уверенными даже в размокшей земле. И когда Марьяна, спускаясь по косогору к реке, свернула с тропы, их взглядам открылась покосившаяся, вросшая в землю изба на самом краю. Чёрная, мокрая, с провалившейся крышей. Они остановились, скрывшись за стволами мокрых деревьев.
Изба открылась их взгляду внезапно, как проказа на теле земли. Не дом, а обрубок, вросший в сырую черноту болотного края. Старый поваленный забор покосился, дёгтем измазанная повисшая калитка, будто рёбра сгнившего животного. Крыша провалилась посередине, как спина старика под непосильной ношей. Маленькое, слепое оконце было забито не то тряпьём, нето грязной рогожей — глазница, из которой давно вытекло всё живое.
— И в таких… — пробормотал младший, но не договорил. В его голосе звучала брезгливость. Еще с детства дед учил его копать окопы, рассказывал как строить блиндаж. Он видел три разоренные скудным помещиком деревни, но эта тихая, тонущая в грязи нищета... эта обречённость без боя — била иначе.
Молодой комиссар договорил:
— ... живут?
Старший не ответил. Он подошёл ближе, к самому окну. Сквозь дырку в замазке был виден кусок избы. Глиняный пол, сырой и неровный. Пустая, холодная печь. На соломке — силуэт другой женщины, неподвижный, как труп и сама девица — она вошла, скинула мокрый платок и, не в силах держаться больше, рухнула на колени, прижавшись лбом к стене. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Нечеловеческое отчаяние, такое обнажённое, что даже у комиссара ёкнуло в груди. Они отошли от окна, скрывшись за развалившегося валежником.
— Что, начальник? — тихо спросил младший. — Докладывать будем? «жизнь в антисанитарных условиях»?
Старший задумался, смотря на косые струи дождя, стоял и думал - были две женщины, одна из которых медленно умирала - скорее мать и дочь.
— Нет, — наконец сказал он резко. — Не доклад. Помочь надо. До вечера не дотянут. Степан проверит все тут.
Младший удивлённо поднял бровь:
— Тот самый Степан? Он же тут... он же постреляет их.
— Не посмеет! Без приказа пальцем не тронет! У тебя есть что в сумке?
— Две тушёнки и пачку галет! — младший заметно воссиял задорной, мальчишеской улыбкой.
— Вскрой банку, поклади им под порог и сматывайся сразу. Надо того… рыжего напрячь, чтоб к вечеру дров сюда принёс. Сухих. И чтоб не трепался. Это приказ. Для поддержания санитарного состояния на вверенной нам территории!