Старший посмотрел на закисшую избу, покачал головой.
Младший комиссар быстро сунул руку в свою промокшую полевую сумку и, стараясь не шуметь, достал небольшую, чуть помятую жестяную банку с блёклой этикеткой и свёрток в промасленной бумаге пару галет. Без лишних слов он наклонился у самого порога покосившейся избы, подобрал полусгнившее полено, что валялось рядом, и быстро подсунул под него свою добычу — так, чтобы свертки не промокли окончательно и были заметны тому, кто выйдет. Движения его были ловкими, привычными — видно было, что парень не раз действовал втихаря и на передовой, и в тылу. Он тихонько постучал, а после бегло окинул взглядом дверь, словно проверяя работу, и так же бесшумно отступил назад, к старшему, сливаясь с серой пеленой дождя. На его лице мелькнуло нечто вроде боевой удали — он выполнил приказ, да ещё и сделал маленькое, тайное доброе дело.
****
Марьяна вышла на порог, подставив лицо моросящему теперь дождю — просто подышать, чтобы хоть на миг вырваться из духоты горя и безнадёги. И взгляд её, скользнувший по привычной грязи у ног, наткнулся на нечто чужое. Под поленом, у самого косяка, лежал свёрток. Небольшой, в промасленной бумаге, и рядом — маленькая, тусклая жестяная банка. Она на секунду замерла, сердце ёкнуло на мгновение не надеждой, а новым страхом — подклад, ловушка? Но дикий голод оказался сильнее. Она метнулась вперёд, на корточки, и схватила свёрток дрожащими руками. Бумага была шершавой, твёрдой. Под ней угадывалась прямоугольная форма хрустящих галет, а банка… она прижала её к груди, ощущая холод металла сквозь мокрую рубаху.
На её бледном, исхудавшем лице медленно, невероятно, как первый луч проступила улыбка. Нежная — сбитая с толку, почти не верящая, хрупкая, как тонкий ледок на лужице. Комиссары, наблюдавшего из-за стволов деревьев, тихо переглянулись. Следили за Марьяной боясь спугнуть. Младшему комиссару Андрею что-то тронулось в груди — не по уставу, а по-человечески. Он отвернулся, будто застигнутый на чём-то постыдном, и потёр ладонью мокрое лицо, яро ощущая заколотившееся под гимнастёркой сердце.
****
Вода, не впитавшись в иссушенную землю, стекла по склонам бурными потоками. Обнажилась песчаная, белесая подпочва — как шрам на теле поля. Мало того, потоки размыли край земли у Огузкиной хаты и обнажили то, что долго лежало под спудом земли: обломки кирпича от разнесенного флигеля помещика, ржавую железяку, а у самого обрыва над речкой — несколько старых, почерневших костей. Барана ли, коровы ли — не разобрать. Но вид их заставил Иринку и ее дочь перекреститься.
До чего же черная ненависть вспыхнула в Хвыське, что аж кормилицу погубили. А теперь лежит рёбрами выпирающая, но все же без неё — конец.
А дело было так!...
Прирезали корову не тайком, а при всех, на сходе у конторы, по решению «актива» начало того времени. Евдокия, стоя на крыльце, с каменным лицом зачитала: «…в пользу общественных нужд, для пропитания ответственных работников и детей-сирот…» А в глазах у неё читалось иное: «Видала, Огузкина? Всё на свете общее».
Бедная корова мычала жалобно, когда её вели на задний двор, будто понимала все. А Хвыська, скрючившись у плетня, не плакала, смотрела как сам Погребай прикончил скотину, а та шептала что-то одно и то же, беззвучно, только губами. Отсюда и пошло, сбрехали про Хвыську, будто магичила она тогда. Затравили бедную.
Вот так и было!
Вот дождь скатился по земле хуторской, вот Огузкина и вынула. Ходит серость по улицам хутора, в окна заглядует, пока не нашла его...Стоит у Николаича под домом, в окна глядит мутными глазами. Смотрит на него и будто из-под рёбер не жизнь, а саму душонку тянет, что на страхе да казённых чернилах замешана была. Месть её — страшнее обуха: немая, из-под глины, и оттого — отмолить было нельзя. А Николаевич сидит за столом, "Апрельские тезисы" изучает,на бумагу формулировки выписывает. А письмо-то, казённое, в столицу так и не покатило. Феликс, приняв конверт от Евдокии, словно жар в горсти зажал. До железного полотна дошёл, где ночной состав лязгал буферами, занёс руку… да не в чёрную пасть вагона швырнул, а от сердца — в чёрный зев оврага. Будто гирю с души сбросил. Пусть гниёт их правда-матка, их поклёпы, их строки про «растление» да «пособничество антисоветскому элементу». Сжечь — пепел след оставит, выдаст. А так — концы в воду. Только вода-то мелка была, а бумага — бела, а в глазах Марьяна и ее грудя...
А следом Душка ошивалась, все Зиновья в горизонт поглядывает бедная, надеется. Подкралась вслед Фельке, подсмотреть, куда груз свой швыряет. Подняла. Лист от дождя сырой был, а печать райкома, расплывшись, алела. Душка впотьмах пальцами по строчкам повела — грамоте обучена была малой,и, по слогам прочла про Марьяну. И про то, как сам председатель резолюцию наложил: «Элемент к ликвидации — в связи с разложением и саботажем... Савин».