У Душки в глазах аж мутно стало. В руках держала она не бумагу, а подпись на смерть. Демьян все же допрыгался? Кому отнести бумажку? "Отдать этой рыжей морде?..",-руки у неё леденеть стали. Кузнецкий сын теперь знать ее не хочет и есть за что -- отказала девка ему. Выбрала вольного козака с черкеской... А теперь к нему с такой бумагой — всё равно что в горн к неупокоённой силе соваться. Матери сунуть — та в печь кинет, спасаясь от поклепа. Одна остаётся — Евдокия. Та за такую бумагу и душу, и совесть, и что там ещё осталось — разом продаст. Или — купит.
Вот только Зиновья та еще помнит. Спрашивает каждый раз, когда Душку видит. Ведь знает...а ведь все знает и не морщиться справляться за его здоровье.
Душка спрятала письмо под рубаху, к самому сердцу, что колотилось, как птица в силке. Вздумалось ей, что теперь всех главней была. Главней председателя, что одной ногой в могиле.
II.
Прошло три дня. За это время река немного схлынула, оставив по берегам чёрные водоросли и ветки сухих деревьев. Дождь прекратился, уступив место тяжёлому, неподвижному зною, который снова принялся высасывать соки из земли. В воздухе повисло новое, невысказанное напряжение — хутор затаился, притих. Вдоль реки на погост Николаевича вынесли под раскалённым, медным солнцем. Несли молча, без отпевания — поп Ефим лишь боязливо крестился издали, бубня что-то несвязное о милости к падшему. Икону на крышку гроба положить было нечего, так вдовица Прасковья, мать Евдокии, принесла свой складень, да такой закоптелый, что лика не разобрать. Положили и прикрыли холстиной.
Несли его последние мужики хутора — Сашка Погребай, Фелька, Савин и его сын Демьян, а гроб был до того плох, что из щелей зловонным трупным ядом несло. Сзади, на почтительном расстоянии, ковыляла кучка хуторских: бабы в тёмных платках, ребятня, босая, с пыльными ногами. Шли они не потому, что жалели, — шли смотреть, как уходит старая власть, и гадать, как поведет себя Евдокия. Жара стояла такая, что воздух дрожал, и запах реки смешивался со сладковатым духом тлена, который уже пробивался сквозь доски.
Евдокия шла впереди всех, как подобает главной скорбящей. Нарядности свои сменила на чёрную юбку, но платок был все таким же шёлковым и на плечах, а темные волосы собраны в тугой пучок. Лицо её было не скорбным, а замкнутым и твёрдым, будто из камня. Она не оглядывалась на гроб, смотрела куда-то поверх голов как та комендантша. Изредка она бросала короткий взгляд на Савина, который шагал сбоку, подтягивая вверх гроб, сгорбившись не поднимал глаз.
У самой могилы, вырытой рядом с общими холмами «вагонных» покойников, земля будто запеклась, укрылась сухой коркой. Могильщики, те же Погребай и Савин, бросили верёвки, начали опускать Николаевича. Гроб заскрипел, перекосился, и на секунду показался угол холстины, а под ним восковой лоб Николаича. Кто-то из баб ахнул и зажмурили глаза.
Евдокия шагнула вперёд, первая бросила горсть земли. Удар комьев о дерево прозвучал глухо и окончательно.
— Зямля ему пухом, — сказала она громко, но в голосе не было ни капли сострадания и пошла прочь.
За ней, нехотя, потянулись и остальные. Горсти сухой, горячей земли летели в яму, стуча по крышке, как град. Феликс бросил свою горсть, не глядя, и сразу отошёл, уткнувшись взглядом в потрёпанные сжатые сапоги.
Когда могилу сравняли с землёй и поставили кол без надписи, все замерли в неловком молчании. Ждать было нечего. Никто не вспоминал Николаевича добрым словом, никто не плакал. Только Только Савин, закапывая самодельной лопатой последний ком земли, хрипло промолвил, не глядя ни на кого:
— Ишо один… Третьего на моей памяти. Не выносит земля грешных.
Евдокия резко повернулась к нему, глаза умоляюще сверкнули, но промолчала.
-- Николаевич...Эх, Николаевич!-- пронесся бабий окрик.
— Ну-ка, разойдись, народ! Делов — как грязи после дождя. Завтра, с первыми петухами, чтоб все на лугу были. Кто в списках не окажется — про паёк забудьте. В куренях не отсидитесь.
— А шо, давайте помянем! — затянул Погребай, растягивая глупую ухмылку на лице с пухлыми, лоснящимися губами. — Сделаем всё как положено. Старуха, Наська, уж наверное и косяки вымыла, гляди и стол накрыла.
— Ладно! Сёдня — поминки, а завтра... Погляжу ешо. — Кивнула Евдокия и пошла прочь от могилы первая, а за ней, не глядя по сторонам, поплёлся и весь народ.