Феликс задержался на мгновение, бросив последний взгляд на свежий холм, потом на...Демку. Он что-то прошептал, перекрестился судорожно, нервно, будто отгоняя мух, и быстро зашагал догонять уходящих.
Кузнецкий сын на погосте остался только один, стоял всё это время прислонившись к стволу старой корявой вербы. Когда все ушли, он подошёл к могиле, пнул изношенным сапогом рыхлую землю.
— Ну что, Николаич, — тихо сказал он: — отдыхай теперь. Теперь мы уж без тебя.
Он посмотрел в сторону, где за пролеском стояла покосившаяся изба Огузкиной, и лицо его стало серьёзным. Потом сплюнул на свежий грунт, развернулся и пошёл своей дорогой — не к хутору, а по направлению к реке. За рыбой...новоселкам.
А над погостом уже кружила первая ворона.
****
Еще поминки не справили как на день похорон из Воронежа прислали нового председателя. Он приехал не на подводе, а верхом на крупном, тощем гнедом мерине казённой масти. Въехал на рассвете, когда первые лучи резали косым светом пыльную улицу и золотили лохматую шерсть собаки, спавшей у колодца. Степан был худой и жёсткий, как шомпол. Лицо обветренное, с чётким рубцом от сабельного удара через левую бровь. Форму — поношенную гимнастёрку и галифе — носил с таким видом, будто она намертво приросла к коже. На правой ноге — грубый, самодельный сапог с утолщённой подошвой, и когда он слез с коня, земля приняла его с глухим, неровным стуком: тук-скреб, тук-скреб.
Первым его увидел Сашка Погребай, выходивший по нужде за плетень. Замер, выпучил глаза на незнакомого всадника с сумкой через плечо, и метнулся созывать хутор. Степан не спешил. Привязал коня к коновязи у покинутой конторы, оглядел деревянное здание с тяжелого сруба и каменным портиком и двумя колоннами вросшие в землю, скривился. Достал из сумки папку, постучал костяшками пальцев по потёртой коже. Потом повернулся и тем самым тяжёлым, неровным шагом пошёл к колодцу. Собака проснулась, заворчала, но он, не глядя, щёлкнул языком — коротко, по-фронтовому, — и пёс притих, лишь вильнул хвостом.
К колодцу уже бежали первые любопытные: местная ребятня. Погоняли жестянку и в стороны. Высунулась из-за калитки глубокая старица. Степан не обратил на них внимания. Громко заскрипел журавль, поднял тяжёлое, мокрое ведро. Он наклонился, зачерпнул горстью, плеснул воду на лицо, на затылок. Потом откинул голову, глянул на собравшихся ребят. Глаза у него были светлые, серые, и взгляд — прямой, без привычной для этих мест хитрецой или страхом.
Сел на каменные ступени, принялся расспрашивать.
В это время старая Погребайская баба Наська вымыли хату покойного от порога и стен, а закончили там, где уж третий день стоял гроб. Пол скрипел, понесло сыростью, пахло мокрым деревом, дымом и подвальной кислятиной — пытались вытравить запах смерти, но он висел, как настырная муха. На поминки явилась и Евдокия с Кортыгиной. Пришли не скорбеть, а занимать первые позиции. Сели обе на лавку у стола, не в углу, где полагается, а как главные скорбящее, а напротив двери — чтобы видеть всех входящих...на место хозяина. Фекла Кортыгина устроилась рядом, и сразу принялась шептать на ухо, кидая взгляды на собиравшихся.
После подтянулся кузнец Савин. Тяжёлый, отчеканенный шаг его сапог гулко отдался по половицам, прежде чем массивная, сбитая спина едва показалась в дверях, заслонив свет. Евдокия в это мгновение натужилась, выпрямляя спину, и её нарядный платок нервно дёрнулся на плечах — будто даже воздух в избе сгустился от его прихода. Он вошёл молча, снял картуз, перекрестился на образа в углу — широко, по-старинному, Кивнул Сашке Погребаю, который сидел, сгорбившись, на другой лавке, и занял место в тени, у печи.
Ефимка тут как тут, Феликс словно вплыл в дверь, бледный, с трясущимися руками. Его взгляд немедленно, с болезненной жадностью, стал искать глазами Марьяну, но не нашёл — женщин за занавеской у печи не было. Это его и успокоило, в тот час разочаровало. Он притаился на краешке лавки, подальше от всех, и уставился в стол и сидит. Всеми мыслями об Марьяне и ее грудях.
Бабка Наська, дряблая совсем, металась со стороны в сторону, как затравленная мышь. Сухими, цепкими руками она расставляла миски: капустки переквашенной капустки мягонькой, картохи вареной, тонко нарезанной солонинки от которой пахло старьем и дымом. Глиняный кувшин с мутняком.
Евдокия, не дожидаясь, пока все сядут, положила ладони на стол, сцепив пальцы от волнения.
— Ну что ж, помянем, — начала она, и голос её был тихим. Все поглядывала в сторону Савина, но тот только повесив голову вниз.
- Тятя! Тятя!- ворвалась в избу орущая детвора да как давай друг друга перекрикивать.- Тятя, там приехал!..