- Офицер приехал!
- ...с сумкою приехал.
-...возле канторы сидит!
- Цыть! — рявкнул Погребай на детей, но было поздно.
— Уже? Да как же так скоро-то? На поминки не глянул даже... Не по-людски!-- Фекла Кортыгина ахнула и схватилась за платок и перекрестилась.
— Чтой-то, — вымолвила старая Наська, будто глядя куда-то внутрь себя. — Сам Господь знамение шлёт. Николаича-покойничка только что опустили — ан глядь, на пороге хромец. Не просто так. Не к добру это.
Евдокия тяжко поднялась с лавки, не торопясь.
— Што ты творишь-то? — переспросила она не повышая голоса, медленно повернулась к Феликсу.
— На колодке сидит, коня привязал, — затараторил мальчишка, распаляясь от внимания.
— ... и хромой! На одну ногу припадает!- добавил другой с обгоревшим от паленного солнца лицом.
Евдокия повернулась к Феликсу и с ярым укором посмотрела на него так грозно, будто знал.
— Ах ты, сука горбатая, куда хвост поджала, шо взбрело?! — прошипела она вполголоса, аж Фекла Кортыгина пристала, почуяла — не шутит Евдокия. — Под нос шиш мне тычешь?! Он тебе, падаль бесхвостая,.. Он тебе щас всю кантору под лавку загонит, а ты ему папки суй, листочки! Я тебе, Фелька, не Николаич, чтоб на твое мычание глядеть!
Феликс резко вскочил попятился назад,к выходу, теранулся головой об притолоку. Весь его вид – помятый, пьяный после первой, с дрожащими руками смотрел на Евдокию.
— Я… Я не скрывал… — начал он, но голос его предательски сорвался. — Он же сразу… сразу за бумагами… Списки… Там все списки!
— Списки?! — Евдокия сделала шаг вперёд, и Феликсу показалось, что от неё пахнет холодной речной глиной. — Ты думаешь, ему твои списки нужны? Ему нужна власть! А кто тут власть держал до него? А? Кто по гроб Николаича не то слово сказать, не то дело сделать без моего спроса мог?! Он это щас как поймёт – нас с тобой в одну яму, с теми вагонными, и закопает, для порядка! А ты ему первому помогать готов! Сука подзаборная!
— Так шо,.. тятя,... делать-то? — взвыл Фелька, хватая себя за голову. — Он же не человек, он же… как топор!С губерни.
— Молчи! — отрезала Евдокия, заерзала на лавке заметив из под запотелого лба глубоко задумчивый взгляд кузнеца. Она оглянулась на Феклу, которая замерла, как мышь, быстро кивнула ей.
-- Слушай сюда, межеумок. — Евдокия ткнула тощим пальцем в Фельку. — Завтра на сход — будь первый. Чтоб от тебя ни сивой, ни перегаром. И рожа — не как у побитой собаки, а чтобы видно было: мужик деловой, только ждал, когда к умному хозяину в подчинение попадет. Усвоил? Ни соплей, ни отговорок. Слухай, что скажут, да делай, не супротивься.
Феликс трусливо кивнул.
****
Степан долго сидел на крыльце конторы, покуривая и глядя на пустующую улицу. Ждал, не явится ли кто сам после похорон — с жалобой, с доносом, с лестью. Но хутор затаился, выжидал. Тогда он окликнул к себе гавриков малолетних, что гоняли в пыли ржавую жестянку. На вопрос про «двух нищенок у реки» мальчишки, перебивая друг друга и тыча пальцами, дружно указали за дальний холм, к самой реке. «Так то Хвыськина изба! В землю вросла!» Наводку дал и старый друг-комиссар Григорий, подъехавший как раз к кузнецу. Отведя Степана в сторону, он хрипло добавил, кивнув: «Да, там, на самом отшибе. Две… Женщина да девка. Состояние… не ахти. С голодухи, поди, костями стучат».
Не откладывая, Степан наскоро подхватил свою холщовую котомку, что висела на седле и без лишних слов направился по указанной тропе. Хромающий «тук-скреб» был в тот полдень единственным звуком, нарушавшим тяжёлую, выжидательную тишину, нависшую над хутором.
Воздух становился гуще, пахнуло сыростью, гнилой листвой и чем-то болотным. Наконец, за последним поворотом, открылся вид.Изба стояла не у реки, а над самым обрывом к ней, будто готовая сползти вниз. Картина была даже хуже, чем он представлял со слов. Крыша провалилась сильнее, чем казалось издали. Двор, если это можно было так назвать, представлял собой заросшую крапивой топь. Но кое-что изменилось: у стены, под жалким навесом из жердей, аккуратно, поленницей, были сложены сухие дрова.
Степан на секунду задержался на краю поляны, оценивая работу для местных. Он подошёл к двери, не скрывая шагов. Постучал костяшками пальцев — негромко, но твёрдо.
— Хозяева! Разрешите войти. С сельсовета.
Дверь, скрипя, отворилась не сразу. Сначала в щели показалась бледная рука, затем — лицо. На пороге стояла Ирина. Она и впрямь немного посвежела после той банки тушёнки — в щеках проступил слабый, болезненный румянец, а в огромных синих глазах, впалых от голода, появилась осторожная, зоркая ясность. Чёрные волосы, распущенные по плечам, ниспадали густой, тяжёлой волной до самого пояса — точно грива вороного степного жеребца. Белая, домашнего холста рубаха и простой передник не скрывали, а, казалось, подчёркивали её странную, нездешнюю стать — тонкий стан, прямые плечи, ту гордую посадку головы, что не выбить ни голодом, ни страхом.