Она молча смотрела на него, не испуганно, а вопросительно и настороженно, как смотрела бы в прошлой жизни на незнакомого гостя, чьи намерения ещё не ясны. А у Степана в горле резко пересохло. Он видел на фронте многое, но этот контраст — между окружающей гнилью и этой внезапно явившейся, хрупкой и величавой красотой — ударил его с неожиданной силой. На миг он забыл заготовленные слова, забыл про «социально низшие». Перед ним была просто женщина. Измученная, но не сломленная. И это зрелище было сильнее любой его классовой теории.
— Я… — он с трудом выдавил из себя, снимая фуражку. — Степан. Новый председатель. Принёс… кое-что ещё из провизии. Проверить, как устроились.
— Прошу, пожалуйста, — голос Ирины был тихим, но ровным, без подобострастия. Она отступила, пропуская его в сумрак избы, а сама за занавеску юркнула, косынку набросила на голову, привязала сзади. — Откуда вы узнали про нас? Кто передал? — начала она допытываться её взгляд не отрывался от Степана, будто пытался прочитать ответ раньше, чем он его произнесёт.
Степан, обычно такой уверенный, почувствовал себя скованно. Он поставил котомку на лавку и снял фуражку отложив ее в сторону.
— В сельсовете есть… отметка. О всех в хуторе. — Он соврал, опуская глаза. — А передали… просто соседи доложили. О том, что тут твориться. — Потом, как бы невзначай, добавил: — А банка тушёнки с галетами… это была проверка.
Иринка молча кивнула, приняв этот ответ. Она поняла больше, чем он сказал. Иринка заметалась, схватила табурет, смахнула налипших мух, но не немного осеклась. Марьяна заметив это, дернулась, но не подскочила к матери как это было раньше.
И здесь Степан впервые увидел дочь Иринки.
Марьяна стояла у крохотного окна, отвернувшись, и свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло, обрисовывал её тонкий, почти детский силуэт в простой деревенской понёве. Увидев незнакомца, она обернулась. И Степана тут же поразило.
Если красота Ирины была зрелой, отточенной благородством и горем, то красота Марьяны была другой. Она была юной, хрупкой и оттого — ослепительной. Тот же вороной цвет волос, те же синие, как глубокое небо над степью, глаза. Но в них была не покорность судьбе, а живой, испуганный, но все еще дикий огонь. Кожа — белая, почти фарфоровая, с синевой у висков и на тонкой шее. Она была похожа на ранний, нераспустившийся цветок, выброшенный в грязь, но не утративший своей формы.
Эта девичья красота ударила Степана с той же силой, что и величавость матери, но по-другому — острее, тревожнее. И контраст между этой красотой и условиями, в которых она жила, был невыносим. Глазами опытного солдата он одним взглядом оценил обстановку: сырые, почерневшие стены; пустая, холодная печь; жалкая подстилка из сена в углу; запах сырости, бедности и тихого отчаяния. Это было не жильё. Это была медленная смерть.
Не говоря ни слова, Степан развязал свою котомку и стал выкладывать содержимое на единственный в избе стол — кривой, грубо сколоченный из неструганых досок. Одна за другой на дереве появились: две жестяные банки тушёнки, чёрствая, но целая буханка ржаного хлеба, тряпичный мешочек с сухарями. Завёрнутый в бумагу кусковой сахар, пачка грубого чая и небольшой холщовый мешок с ячменём.
Каждый предмет ложился на стол с глухим стуком, который в тишине избы звучал громче любого слова. Марьяна, не в силах оторвать глаз от этого невероятного богатства, сделала шаг вперёд, а потом, словно спохватившись, прижала ладони ко рту. В её глазах вспыхнула та самая смесь голода и надежды. Иринка же смотрела не на еду, а на Степана. Её взгляд был тяжёлым, полным воспоминания. То время, когда приходилось идти на поводу...ради сухого куска хлеба.
— Зачем? — спросила она просто. Один-единственный вопрос, в котором было всё: Какую цену мы за это заплатим?
Степан встретил её взгляд. В его глазах уже не было замешательства.
— Потому что пока я здесь председатель, люди в моём хуторе не будут дохнуть с голоду в забытых Богом избах, — сказал он отрывисто, почти сердито. — Это — не подарок, это — норма. Первая.
После Степан скоренько развёл огонь в печи. Сперва сухие лучинки щёлкали и трещали, потом густо загудел пласт положенных сверху поленьев — тех самых, что были сложены под навесом. Дым, покружившись в чреве печи, потянулся в трубу, и постепенно, с каждым вздохом огня, в избе стало меняться. Не сразу, но неуклонно: сырой, затхлый холод отступил от стен, уступив место сухому, ровному жару. Глиняные полы, отдававшие до этого леденистой сыростью, потеплели, и от них пошёл слабый парок. Влажные пятна на брёвнах бледнели, сохли. Сам воздух стал другим — густым, хлебным, живым, пахнущим жжёной древесиной и теплом.