Марьяна, резво подскочила на табурет у стола, невольно протянула руки к устьицу печи, как к солнцу. Она уже не смотрела на Степана исподлобья. Её взгляд, острый и голодный, скользил то по ровному, мощному пламени, то по фигуре нового председателя, который, закончив с огнём, отряхнул ладони и сел на лавку напротив Ирины.
Иринка не грелась. Она сидела прямо, руки сложены на коленях, и наблюдала. Наблюдала за тем, как этот хромой человек, не спросив, вошёл в её дом, оценил их, развязал свою сумку, а теперь — хозяйски разводит в её печи огонь.
— Печка-то у вас ещё живая, — отрывисто сказал Степан, глядя на огонь. — Правда дымоход прочистить надо, глиной подмазать где прохудилось. Сами справитесь?
— Справимся, — тихо ответила Ирина, всё ещё опасаясь нового начальника и не сводя с него тревожного взгляда.
Степан помолчал, перевёл взгляд на стол, где лежала его скудная дорожная провизия, потом на Марьяшку. Вдруг хлопнул в ладоши так, что обе женщины вздрогнули, и громко, на всю избу, провозгласил:
— Ну-ка, хозяюшка, завари-ка нам чаю! Да покрепче, чтобы дух подбодрил!
Марьяна, обрадованная такой простотой, весело заметалась по избе. Схватила железный ковшик, с кадки зачерпнула воды, ловко поставила на печь. Пока вода шла к кипению, она достала из горенки заветный холщовый мешочек.
— Чаёк у вас ароматный! — Марьяна щепоткой бросила сухие листья в крутой кипяток. Вскоре по избе поплыл душистый пар. — Вот и заварился. Теперь бы разлить...
Она замерла, оглядев стол. На лицах у всех появилось одинаковое недоумение.
-- Что случилось?-- обеспокоился Степан.
— А чашечек-то нет! — с комичным ужасом воскликнула Марьяна. — Куда ж чай-то разливать?!
Степан, глядя на её растерянность, сначала фыркнул, а потом как расхохочется — заразительно, от всей души, так что затряслись его широкие плечи. Заразительный смех подхватила и Иринка, уже без прежней опаски. Смех этот, звонкий и неожиданный, будто развеял натянутость в избе, сделав всех просто людьми, собравшимися у одного очага.
— Да не кручинься! — сквозь смех выдохнул Степан, смахивая слезу. — Мы и из ковшика попить не погнушаемся, как в походе! По очереди, за великое удовольствие! Главное — компания да разговор хороший.
— Вы откуда сами-то? — спросила Ирина, глядя прямо на него. Не «товарищ председатель», а просто «вы».
— Из-под Воронежа, — ответил Степан, тоже глядя прямо. — Село Затон. Потом — фронт. Потом — сюда.
— Надолго?
— Пока не наладят.
— А наладят — уедете?
Он усмехнулся, один уголок губ дёрнулся. Усмешка была безрадостной.
— Куда уж мне. Инвалид. Здесь, видно, и пригожусь.
В его словах не было жалости к себе и Иринка промолчала. А что говорить?
— Председателя хоронили сегодня? — спросил вдруг Степан, меняя тему.
— Хоронили, — подтвердила Ирина. — Весь хутор был. Мы… не пошли.
— Почему?
Она отвела глаза, посмотрела на дочь, которая, наконец,глотая сладкий чай, снова смотрела на них, широко раскрыв синие глаза.
— Мы здесь… не от мира сего. Пришлые. С самого Петрограда. Купеческие мы...Дорогомыслы.
Степан присвистнул.
«Пришлые». Слово, которое означало всё: отсутствие родни, защиты, прав. Быть чужим на этой земле — хуже, чем быть бедным. Бедного могут пожалеть, а чужого — только использовать или выгнать.
— Столповые значит.
— Да какие столповые! — вскинула голову Ирина, и голос её, обычно сдержанный, зазвучал неожиданно звонко и старомодно-величаво. — Любичи мы, мелкопоместные! Я-то — Ирина Андреевна Дорогомысла, вдова. А прежде — Лебедева. Муж — кавалергард, Марьяшин отец. Ревнивый до безумия… Его, дурака, на дуэли застрелили, едва я родила. Ну и жили мы с Марьюшкой у моего батюшки. В неге да в холе. Кружева мои по всей столице славились… Потом второй брак… А тут — фе-враль...
Выдохнула это Иринка, словно сбросила тяжесть.
-- Отныне вы такие же жители, как все, — жёстко сказал Степан. — Новоселки вы! Учёт вам оформлю. На работу определю. Марьяне — тоже. Сидеть тут и ждать милости — не выйдет. Ну, говорите, чего умейте?!
— Ну,поглядите, какая работа? — Марьяшка бросилась в уголок избы, достала жесткую подушку -- работу матери, протянула Степану. — Смотрите! Вот она, мамкина работа. Марьинская частная школа кружевниц! Выпускница!
— Красота какая! Прям как у цариц! Так,а Марька… — он взглянул на Марьяну, — грамотная?