— Грамотная, — выдохнула Ирина с странной гордостью. — Более семь лет в школе благородных девиц. Три языка знает. Арифметике обучена!
— Отлично! Грамотные люди нам нужны! В школе помощи потребуется. Или в совете, с переписью. — Он говорил быстро, деловито, строя планы из того, что видел перед собой.
Но когда он встал, чтобы уходить, и взгляд его упал на Марьяну, сидевшую в тёплом отсвете печи.
— Завтра, — сказал он, надевая фуражку и хмурясь от собственной мягкости. — С утра. В кантору явитесь. Буду ждать!
— Да!— сказала Ирина, тоже вставая. — Спасибо, вам огромное!Офицер!
Степан рассмеялся.
-- Будьте любезны, Степан!Только Степан! Мы люди не благородные, простые. С земли.
Степан кивнул Иринке, спешно вышел, мягко закрыл дверь. Глубоко выдыхая, поправил на боку кобуру и заковылял по тропе назад, к хутору. В спину ему горело квадратик крохотного окна, теперь освещённого изнутри не чадящей коптилкой, а ровным светом сильного огня.
"Эх, Андрюшка, пропал ты...В принципе как я".
А в избе Иринка подошла к столу и положила ладонь на буханку хлеба.
— Слышала, Марьяна? — сказала она, не оборачиваясь.
— А что?
— Ничего даром не бывает. Ни хлеба, ни тепла. Этот… он купил нас сегодня. За галеты и чай, сахар...
— Но он добрый, — тихо возразила Марьяна, всё ещё глядя на дверь.
— Добрых на этой земле нет, — отрезала Ирина, и голос её звучал сталью, отточенной годами унижений. — Есть сильные. И есть те, кто им нужен. Пока мы ему нужны — будем жить. Запомни это.
-- Скорее потому Демьян заведенный был? Оставил охапку дров и назад, в свою кузню.
-- Скорее так, дорогая. Степан был тут. Это его подклад был.
*****
Степан двинулся к избе отошедшего тяжёлым, неровным шагом. Звук его хромоты — тук-скреб, — отдавался по пустынной вечерней улице, будто старый метроном, отсчитывающий последние минуты. Воздух, напоённый запахом влажной земли и дыма, был густым и неподвижным. Изба председателя стояла на отшибе, чуть в стороне от конторы, утопая в черноте разросшегося палисадника. Но даже в сумерках было видно: её выметали и скребли до блеска. Ступени крыльца, ещё утром заляпанные глиной, были чистые, скоблёные. Окна, обычно мутные, теперь тускло светились жёлтыми пятнами керосиновых ламп — все три. Степан, не замедляя хода, поднялся на крыльцо, не стал стучать — взялся за скобу и толкнул дверь. Тёплый, густой воздух, пахнущий выскобленным деревом, хлебной квасной — ударил ему в лицо. И вместе с ним — напряжённая, звенящая тишина полной избы.
Они ждали.
Все, кому полагалось быть, уже сидели за длинным, грубо сколоченным столом, покрытым домотканой скатертью. Керосинки, стоящие на столе, бросали неровный свет на лица, делая их резкими, почти театральными.
Во главе стола, на месте хозяина, стоял пустой табурет.
Теперь это его место.
Справа от табурета прямая и недвижная, как икона в киоте, сидела Евдокия. Чёрный платок на плечах, злобный взгляд, накрест сложенные руки на груди. Рядом с ней, чуть вполоборота, примостилась еще одна фигура - Фекла. Её глаза, быстрые и цепкие, скользнули по Степану. Слева от стороны, откинувшись на спинку лавки, тяжело и основательно, будто врос в неё, сидел кузнец Савин. Его сильные, покрытые узловатыми жилами руки лежали на коленках ладонями вниз. Он не смотрел на вошедшего, его взгляд был устремлён куда-то в угол, где темнели но вся его фигура излучала молчаливую, проверяющую силу.
Чуть поодаль, на краю света от лампы, жался Феликс. Он сидел сгорбившись, стараясь казаться меньше, и нервно перебирал пальцами край рубахи. Его взгляд, полный животного страха, метнулся к Степану и тут же отпрянул, уткнувшись в пол. У печи стояла старая Наська, металась вокруг стола, а как увидела Степана, тут же застыла. Её цепкие руки теребили подол фартука, а взгляд, тусклый и проницательный, изучал нового председателя с ног до головы, будто пытаясь угадать, из какой же глины он слеплен.
В самый дальний угол, почти слившись с темнотой, отступил Сашка Погребай. Он был пьян, немного тупил, бычил глазами в стороны. Его пухлое лицо с отвисшей губой было похоже на закисшее тесто
Степан остановился на пороге, придавив всех взглядом. Его серые, холодные глаза, будто штыки, прошлись по каждому лицу, задерживаясь на секунду. Евдокия. На тяжёлом, испытующем затылке Савина. На испуганно-жадных глазёнках Фельки, которые тут же отпрянули вниз. На тупом, пьяном отсвете в глазах Сашки Погребая. На старческом, но пронзительном взгляде Наськи из-за печи. Затем, не торопясь, он снял фуражку. Глухой стук его каблука о половицу — тук — прозвучал оглушительно громко в этой тишине. Он сделал два шага вперёд, к столу, и его тень, огромная и уродливая от хромоты, упала на стол.