— Ну, наконец-то! Вот вы где! Здравствуйте, — сказал он просто. Голос был негромкий, ровный, без намёка на вопрос или просьбу.
— Ждали, товарищ председатель, — произнесла Евдокия. — Место вам приготовили. Хлебом-солью встретить не успели — поминки нынче, но стол — общий.
Бабка Погребаиха тут же, словно тень, скользнула от печи к столу. В её костлявых, быстрых пальцах появился стакан — не кривой гранёный, а единственный на весь хутор приличный, из дома помещика, с тусклым гравированным узором -- есть что прибрать к рукам в свое время. Она беззвучно, с ловкостью, неожиданной для её дряхлого вида, она поставила его прямо перед Степаном. Потом так же ловко выудила из-под скатерти глиняный кувшин, где у покойного всегда хранилась очищенная водка, непохожая на вонючий кубовый самогон.
Не проронив ни капли, налила до самого края. Алкогольный дух, густой и сладковатый, смешался с запахом хлеба и коросина.
— За усопшего. Земля пухом, — прошипела она старческим шёптом.
Степан посмотрел на полный стакан. На желтоватую, маслянистую жидкость внутри. Знавал и покрепче. Потом его взгляд скользнул по лицам собравшихся. Медленно, чтобы все видели, он поднял правую руку и накрыл стакан ладонью сверху. Широкой, шершавой ладонью солдата. Жест от которого ахнула даже баба Наська.
— Земля пухом, — повторил он те же слова, но его голос прозвучал иначе.-- Но я с покойным не пил. И сейчас не за тем пришёл. За упокой не пью. А водку... — он слегка приподнял ладонь, взглянул на перелившуюся через край каплю, — ...оставлю Николаичу. Пусть в его память стоит. Мне — работу вашу сказывайте.
Он убрал ладонь. Стакан, полный до краёв, так и остался стоять перед ним. Евдокия первой оправилась. Краешек её рта дёрнулся — не улыбка, а нервный тик.
— Как скажете, товарищ председатель, — произнесла она ледяным тоном. — Дело, конечно, прежде всего. Наська, убери.
Бабка Наська метнулась к столу.
– По порядку, – голос Степана прозвучал ровно, как устав, не оставляя места для пререканий. – Первое. Ключи от конторы и сейф. Сейчас.
Его серые глаза упали на Феликса, который съёжился ещё больше.
– У… у меня, – выдавил Феликс, не поднимая взгляда. Голос его задрожал. – В канторе… в столе.
– Второе, – Степан продолжил, не меняя тона. – Где текущие списки на паёк? Где ведомости на семенное зерно? Последний приход скота? Николаевич... Николаич, по рассказам, аккуратный был. Бумаги любил, писал много, а в Москве – одна пыль, да пара бумажек годичной давности.
Теперь взгляд его переместился на Евдокию будто все знал.
– Я... – отозвался из-за угла голос.
Степан медленно повернулся в ту сторону.
– А списки… как у вас оказались, товарищ Евдокия? Если помощник на месте?
В избе стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе. Весь воздух будто втянулся в лёгкие у присутствующих. Евдокия запнулась.
– Я… я… – начала она, и голос её, обычно такой твёрдый, на миг стал просто женским, сдавленным. Она искала опору взглядом, но Савин смотрел в стол, а Фелька был просто комком страха в углу. – Он… пред смертью… совсем ослаб. Думала, Фелька сам разберётся…
Она сделала паузу, вкладывая в эту паузу всю тяжесть намёка на некомпетентность помощника. Но Степан не дал ей развить мысль.
– Понятно, – отрезал он: «Вы лжёте, и я это вижу. Время – завтра.»
Он больше не смотрел на неё. Он перевёл взгляд на тот тёмный угол, откуда донёсся голос:
– Фелька. Завтра. К девяти. Ты и списки. Всё, что есть. Всё, что было. И твоя печать. Понял?
Фелька не смог выговорить слово. Он лишь закивал, и тень его головы на стене затряслась, как у повешенного на ветру.
-- Третье.-- Степан перевёл взгляд на Савина. Кузнец встретил его взгляд наконец-то.--– Кузница. Завтра с утра осмотрю. Нужен отчёт – что есть, чего нет, что нужно для работы. Без кузницы – хутор мёртв. Плуги, подковы, скобы. План на месяц. Понятно?
Савин медленно, будто шевеля гранитной глыбой, кивнул. Одним разом. Без слов. Степан, рубленый человек, за пять минут перевернул всё с ног на голову. Он не просил и не уговаривал, а сразу ставил условия. Чётко, жёстко, по-военному.
– Товарищ председатель, а насчёт поминок… – начала раздался голос бабы Наськи.
Степан встал. Его тень снова легла на стол, накрыв всех темной пеленой.