– Поминки – дело ваше, – сказал он. – Поминайте. А мне – с покойным не о чем говорить. Мне – с живыми работать. И-и-и... Завтра, с рассветом, общий сход у конторы. Оглашу планы. Распределение работ. Новый порядок учёта. Кто не явится – в списках на паёк вычёркивается. Вопросы есть?
Молчание.
Степан развернулся к двери громко шагая – тук-скреб, тук-скреб – снова отдался по избе. Дверь закрылась за ним. Повисла тяжёлая, гробовая тишина. Её нарушил хриплый, пьяный вздох Сашки Погребая.
– Н-ну и собака… – пробормотал он.
– Молчи! – шипением, полным такой ярости, что даже Савин нахмурился, оборвала его Евдокия. Она всё ещё смотрела на дверь, будто пытаясь прожечь взглядом сколоченную доску. Её пальцы судорожно сжимались. Феликс что-то невнятно зашептал. Савин тяжко поднялся с лавки. Его массивная фигура заслонила свет лампы.
– Видели, не видели… – произнёс он глухо, глядя на опустевшее место во главе стола. – Дело говорит. Кузницу… План… Работу. Не балабол.С ним, мать его, разговор будет короткий. Либо по делу, либо вышка.
Он шумно вздохнул, отодвинул табурет и, не глядя больше ни на кого, пошёл к выходу. Евдокия осталась сидеть одна, а перед ней стоял пустой табурет. В тени у печи, где-то среди горшков, тускло поблёскивал гравированный стакан, полный невыпитой пшеничной, и к ней старая.
Да уж, ну-ка прислухайся сюды, доню! Глянь-ка ты на него, ну глянь же... Чужак, оно вон как, а? А ты приметила, девица? Мужик-то, поди ж ты, вольной птицей ходит, не обручён! Крепёж, ядрёный, в себе, ровно мой покойный батя. А ты всё к своему хилому тянешься... На всю станицу уж огласка пошла! А он-то што? И бровью не повёл в твою сторону. Нет в нём к тебе жару, нету! А вон этот... Не чета какому-нибудь Николаичу... Царство ему небесное, грешную душу прости, Господи... А этот — он с изъяном. Чуешь, каким взглядом окинул? Насквозь, с одного раза! С этакими опаску надо. С этакими... либо в князи, либо в грязи. Вразумляйся, глупая бабёнка, покеда время есть! Твой-то коваль — пена, дым, вихрь по степи. А сей — глыба. Ему не молотом махать, а бумаги важные для всяких Савиных строчить. И хоть хром — так то зарубка, как у секача боевого. Шрам не портит, а чести прибавляет.
-- Тьфу ты! Мелешь, старая, как мельница ветряная. Заболталась, язык без костей. Отсохни от своего вранья! Савин же... он же... люб с малых лет, с дворовых! Батьки его — вот кто супротивники были, чужим духом дышали. Брехню про меня слухали. Кабы не их воля супротивная, я б уж давно в его доме хозяюшкой ходила, а не Наталья эта. А бабка его, Варя... заговорила его напоследок. Шепнула что-то, темное, да и ноги протянула. Теперь хоть зашепчись — заговор на нём не держится, как вода на гусе. Эх, старая, как забыть, — повторила она беззвучно, глядя в темный угол, где только что сидел Савин. — Да как же забудешь, коли он — как эта дыра в стене. И не замажешь, и не выкинешь. Только сквозняк гуляет...
"Ах ты, ноченька, темна-растемна,
Звезда моя упала да в колодец.
Не любил парень девку — нелюба стала,
Ушла я за реку, да за быструю.
И я стою на том берегу,
Да не плыву я, не плыву.
Только сердце ноет, словно на мели,
Да слёзы каплют — не переплыть".
Вполголоса запела Евдокия проливая слезы.
Тишина в избе после ухода старухи казалась напряжённой. Евдокия не стояла на месте. Она метнулась к столу и начала суетливо сгребать в ладонь объедки — крошки чёрного хлеба, луковую шелуху, остатки варенной картохи. Вышла в сени и швырнула всё это в темноту, псу, который лениво тявкнул. По двору все еще бродил Степан. Задумчивый весь, тихий. Вернувшись, она с яростью принялась протирать влажной тряпицей лавки, отдышавшись, подошла к массивному сундуку у печи. Скрипнула крышка. Оттуда, из темноты она вытащила простыню. Холщовую, жёсткую на ощупь, но чистую, почти новую. Ту, что у Николаевича была припасена на самый крайний случай. Для какого гостя важного с губерни.
Она расстелила её на широкой деревянной кровати, долго и тщательно разглаживая ладонями каждую складку, каждый бугорок. И пока руки разглаживали ткань, губы, почти беззвучно, зашептали. Не молитву, а своё, перенятое когда-то у старух на задворках. Постель вышла строгая, казённая, как в казарме. Потом взяла корыто — то самое, большое, дубовое, в котором ещё час назад мыла пол. Вымыла его с песком до скрипа. Натаскала из колодца ведро за ведром теплой воды из кадки, поставила рядом на табурет кусок серого, пахучего хозяйственного мыла и чистое, грубое полотенце. Купальня была готова.