Как только народ пошевелился, от кучи баб у крыльца откололись две юрких тени — Дашка да Душка Кортыгины. На голову выше Марьяны, мигом облепили пришлую, словно вороньё на падаль сладкую, оттеснив от матери.
— Ой, батюшки, да ты поглянь-ка, Душка! — затараторила Дашка, хватая Марьяшу за руку повыше локтя, мяла пальцами тонкую кость. — Кожа-то, кожа-то! Беле;нькая, ровно фарфор! Небось отродясь в поле не бывала, солнышка боялась? У нас бабы все, как один, шершавые да загорелые!
— А волосёнки шо?.. Тю, стриженная?! — подхватила Душка, ухватив конец торчащих прядок из-под платка. — А куды ж коса-то подевалась? Ты чем это, голубка, опростоволосилась?
— Продали… — чуть слышно, глядя в землю, ответила Марьяна. — В бараках… все стриженые.
Кортыгины обступили её тесным кольцом, не дав дохнуть. Голоса у них были звонкие, притворно-ласковые, а в глазах — острое, нутряное любопытство и та зависть, что когтит изнутри, как кошка.
— Откуль же вас принесло-то нелёгкое? — вкрадчиво ввернула Душка, заглядывая прямо в лицо. — Слыхать, из самого Питера? Ишь ты, столичные… А как же вы в нашей глухомани-то? Работу-то, поди, в руках не держали? На балу, чай, кружились, да в каюретах катались?
Марьяна стояла, прижав к груди худые ручки, и молчала. От этого напора, от этих цепких пальцев, от этого разглядывания будто на базаре у неё в ушах звенело, а в горле стоял ком. Искала глазами мать, но та была отрезана стеной других баб, которые молча, исподлобья, впивались в Иринку взглядами ещё более едкими.
— Чего ж молчишь-то, писанная? — с напускной обидой протянула Дашка. — Аль мы тебе, деревенские, не ровня? Слово сказать западло? А помнишь, Душка, Фелька-то нас, дурех, неотёсанными обозвал, а её барыней. Царицей! Иж какая царица выискалась — без косы!
Упоминание о Феликсе будто хлестнуло Марьяну по лицу раскалённым прутом. Девки залились звонким, злым хохотом. В этом смехе была вся соль: они тут свои, прикоренные, а она — чужая диковинка, которую можно пощупать, потыкать, чтоб понять, из какого теста слеплена. Марьяна только голову ниже опустила, чувствуя, как щёки пылают огнём, а на глаза наворачивается предательская, горькая влага.
От этого хохота, острого и унизительного, у Марьяны в глазах потемнело. Она готова была провалиться сквозь землю. Но тут между нею и Кортыгинами внезапно выросла широкая тень, заслонившая солнце.
— А ну-ка, разойдитесь! — раздался над самым ухом Дашки низкий мужской голос. — Не чай базар тут. По делам народ собрался, а вы как трещетки. Эх, бабье пустоголовое!
Демьян стоял, расставив ноги, руки на поясе. Смотрел на сёстер — его взгляд, зелёный и холодный, больно раздражал девок. Дашка и Душка отпрянули. Их смех оборвался на самой высокой ноте. Они переглянулись — не испуганно, а скорее оскорблённо и злорадно: вот, мол, защитник объявился.
— Тю ты, лисья морда, спужал! Чаво подкрадываешься как зверь лесной?-- завизжала Дашка
Но её перебила Душка. Она выпрямилась, ткнула пальцем в сторону конторы, где в окне маячила фигура Фельки, и её голос стал вдруг важным, надутым, полным мнимой власти:
— Ты это,.. не больно форси! Я то по-хорошему, а ты вон как! У меня и бумажки всякие есть, те, которые в Москву посылают! Кого на завод, кого на вышку… Мож и тебя туда же определить, коли буянить будешь! Я и Дашка ж за тебя словечко замолвить могем!
Она сказала это с такой глупой, напыщенной значительностью, что Демьян даже бровью не повёл. Он смотрел на неё, как галчата, который пытается каркать, как ворон. Он махнул на неё рукой, одним коротким, нетерпеливым жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Сказал — разойдитесь. Не слышали? — повторил он тем же ровным, негромким голосом.
Тут в дело вступила Дашка, не выдержав паузы. Она завизжала, задорно и зло, на весь двор:
— Ой, защищаешь! Так замуж забирай свою царицу белоручку, в кузню к себе! Чего тут вертишься-то?! Бери да вези, коли сердцу приглянулась! А то заберут "царицу" и увезут в самую столицу.
Её слова подхватил новый взрыв хохота — уже не только от них, но и от ближайших баб, успевших прислушаться к перепалке.
Демьян не ответил. Он просто развернулся лицом к Марьяне.
Брошенное слово «замуж» повисло на миг в воздухе, а потом ударило в толпу, как колокол.
— Замуж, слышь, замуж зовёт! — взвизгнула какая-то баба, и от её крика весь бабий угол взорвался.
Гул, что был до этого ворчливым и разрозненным, вдруг схлестнулся, слился в один радостно-злой, оглушительный гвалт. Это был уже не просто шум — это была свадьба, которую справляли всем миром, без жениха и невесты, прямо на площади.