Он обернулся к Фельке, прижимая сумку, кивнул разом, будто его голова была на туго натянутой пружине.
— Правда, — сипло выдохнул тот.
— То-то, — Степан повернулся обратно к толпе, и в его глазах вспыхнул холодный, неприятный огонёк.
— А теперь все на поле. Посмотреть надо, что у вас в хозяйстве, — Степан отрывисто бросил команду, словно швырнул камень в мутную воду.
Народ зашевелился, заторопился, бросился на единственную бричку спасаясь от его взгляда и ледяного молчания, которое было страшнее крика. В мгновение ока площадь опустела, будто её вымели метлой. Остались только две женщины: Иринка, прикрывшая собой Марьяну и Евдокия, застывшая в нескольких шагах, неустанно смотрела на новоселку, а глаза ее чуть-ли горели чёрным огнём.
Степан медленно, с лёгким щелчком, перекинул толстую папку с бумагами в руки Фельке. Тот принял её, словно святыню, прижал к груди.
— Жди у конторы. Без моего слова — не трогать, — отчеканил председатель.
Он развернулся к привязанному у крыльца коню, ловко вставил ногу в стремя и вскинулся в седло одним упругим движением, несмотря на хромоту. Конь, чуткий к настроению всадника, беспокойно переступил с ноги на ногу, бряцая удилами.
И тут его взгляд, скользнув по пустой площади, наткнулся на Иринку и застрял.
В груди нового председателя что-то ёкнуло — резко, неожиданно, будто сердце, привыкшее к ровному строевому шагу, вдруг сорвалось в галоп. Он не скомандовал коню,а сам, повинуясь едва заметному движению шенкелей, медленно, почти церемонно, двинулся вперёд. Звук копыт по утоптанной земле стал теперь единственным в звенящей тишине. Он приближался к Иринке шаг за шагом и напряжение росло, сгущалось, как туча перед грозой.
Савин, уже сидевший на облучке своей брички в метре от них, смотрел, не отрываясь. Его широкие ладони с такой силой сжали вожжи, что жилы на них вздулись, словно канаты. Челюсть свело так, что щёлкали суставы. Всё его тело было готово рвануться вперёд, но он знал — сейчас одно неверное движение, один его шаг — и хрупкое равновесие рухнет. Он мог только смотреть, стиснув зубы до боли. Степан остановил коня в двух шагах от новоселок. Сидя в седле, он смотрел на двух женщин сверху вниз, долго, пристально, в буйной головушке не унималась одна мысль:"Как это я запамятовал ее... Как так у меня получилось? Евдокия..."
— А вас я определю на другую работу… — голос Степана запнулся, будто слова наткнулись на ту самую утреннюю горечь в горле. — К полудню зайдите ко мне… мне необходимо будет с вами переговорить.
Он произнёс это, глядя мимо Иринки, куда-то в пространство за её плечом, словно не решаясь встретиться с её взглядом. Фраза прозвучала сбивчиво и неуверенно. Конь под ним почуял растерянность всадника и беспокойно вздрогнул. Степан резко дёрнул поводья, разворачивая его, и это движение было грубым, почти беглым.
Бричка медленно удалялась, увозя её в толпе молчаливых, понурых хуторян. Демьян, не отрываясь, провожал взглядом Марьяну. Сердце в его груди сжалось в ледяной комок. И вдруг он заметил, как из тени конторы отделилась знакомая тощая фигура. Наглая, хищная неспешность. Фелька! Ссутулившись и заложив руки за спину, неспешно, словно невзначай, направился прямо к Марьяне. Он шёл намеченной цели отсекая местных гавриков, что метались вокруг конторы намереваясь перехватить ее руку.
Демка сорвался с места молниеносно. Всё его тело, ещё секунду назад придавленное тоской, взорвалось слепой яростью. Он не спрыгнул с брички — он слетел с неё, как камень с пращи, и ринулся вперёд, сбивая с ног колючие кусты полыни на обочине. Земля гудела под его тяжёлыми сапогами.
Он бежал наперерез, не видя ничего, кроме спины Фельки, приближающейся к Марьяне. Сжатые кулаки сами собой поднялись, готовые к удару.Всё произошло в одно слепое, кровавое мгновение. Демьян налетел на Фельку не как человек — как стихия, сорвавшаяся с цепи. Первый удар, тупой и сочный, угодил в почки. Феликс не ахнул — захрипел, будто под ним лопнул мех, и рухнул лицом в пыль, выбив из лёгких клокочущий вопль. Но Демьян уже не видел, не слышал. Он сел на спину корчащемуся телу и начал молотить. Кулаки, закалённые в кузне, падали с мокрым, костным хрустом — по рёбрам, по затылку, по скрюченной шее. Не бил — ковал, выбивая из этой тряпичной плоти всё, что накипело. Визг, что поднялся следом, был нечеловеческим. Иринка вцепилась в дочь, и оба их голоса слились в один пронзительный крик. Евдокия металась по площади, как подстреленная птица, заламывая руки: «Убьёт! На смерть зашибёт!»