Степан швырнул поводья и с ловкостью, забытой со времён кавалерийских атак, спрыгнул с коня. «Стой!» — заорал он, но его команду сожрал всеобщий гвалт. Он бросился вперёд, пытаясь ухватить Демьяна за взмахнувшую руку, но тот лишь рванул плечом, едва не сбив с ног самого председателя.
Первым его дотянул кузнец Савин. Он не подскочил — врезался сбоку, как таран. Две его железные руки, привыкшие гнуть подковы, впились в плечи сына. Он дёрнул на себя со всей силой, отрывая Демьяна от избитого тела Фельки, и швырнул его в сторону, как пустой мешок. Демка отлетел, споткнулся, но тут же рванулся назад, ослеплённый яростью. Сави н едва успел перехватить его на подлёте, обхватив сзади в смертельные объятия. Задыхаясь, он скрутил сыну руки за спину, пригнул к земле, всей своей тяжестью навалившись на него.
— Угомонись, треклятый! — хрипел он прямо в ухо, а в голосе сквозила не ярость, а ужас. — Убьёшь!
Фелька тем часом хлюпал кровью из разбитого носа и рассечённой брови. Густые ручьи крови смешиваясь с землёй в грязную кашу. Глаза были закачены, грудь судорожно вздымалась, выплёвывая розовую пену.
Степан, бледный как мел, встал между ними, перекрывая собой жуткую картину. Он не смотрел ни на кого — его взгляд, острый и пустой, как лезвие, медленно скользил по лицам замерших хуторян, по искажённым ужасом лицам женщин, по спине Савина, что трясся, удерживая своего обезумевшего сына.
— Я предупреждал! Я говорил ему, не приближайся! — голос Демьяна сорвался на дикий рёв, он всё ещё бился в железных объятиях отца, как зверь в капкане. — Увижу — прикончу! На месте!
Фелька, фыркая кровавыми пузырями, кое-как очухался. Мир плыл у него перед глазами, в висках стучало, а в ушах стоял такой звон, будто в него били в набат. Он, шатаясь, поднялся на ноги, подобрал с земли свой помятый картуз. Тот самый, которым он дико гордился. Глаза его, мутные от боли и унижения, метнули озлобленную искру сначала на Демьяна, а потом — задержались на Савине. В том взгляде было не просто страдание — там зрела тёмная, липкая обида.
— Чего у вас тут происходит?! — Степан, переживая дикую боль в ноге, метался на месте, его хромающая походка стала резкой, порывистой. — Объяснений! Немедленно!
Марьяна, вся сжавшись, прильнула к матери, не смея выдохнуть, а Евдокия, словно сорока на пожаре, закружилась под рукой у председателя, застрекотала тонким, ядовитым голосом:
— Это всё они, новосёлки, батюшка! Мужички с ума посходили из-за них! До чего нашего Фельку, работника грамотного, довели! Смотрите, как изувечил его савинок! Это эти...пришлые!
— Что вы сделали?! — Степан, будто наткнувшись на единственный понятный ему повод для ярости, вдруг сорвался. Он рванулся вперёд и грубо схватил Иринку за руку выше локтя — так, что она побледнев, сжалась от боли, не вскрикнув.
И в тот же миг между ними возник кузнец Савин. Стал как стена одним рывком очутился перед Иринкой, заслонив её собой. Его широкая ладонь накрыла руку председателя, не отрывая, а тяжело легла сверху, останавливая давление.
— Товарищ председатель, — голос Савина был низким, глухим, но в нём звенела сталь. — Руками не махать. Разберёмся по-хорошему. Бабы они же только цацками своими, а нам...Моего дурака я в руки возьму. Отвечу за него. А вашего подручного... — он кивнул в сторону Фельки, который, прислонившись к колесу брички, с ненавистью вытирал кровь с лица, — ...видно, тоже учить надо, куда смотреть и руки распускать. Знал же, предупреждали. Так что, может, квиты?
— Квиты? — повторил он сквозь зубы. — Никто не квит. Твой — под арест. В холодную при конторе до вечера. Без воды. Чтобы мозги на место встали. А этот... — он бросил взгляд на Фельку, и в нём не было ни капли сочувствия, — ...к доктору, если в хуторе такой найдётся. А нет — сам залижет. На работу он сегодня не годен. Так всем справедливее. А еще такое устроете, новосёлки на свеклу поедут. На месяц! Я всё сказал. А теперь на пашню.
Он повернулся и, не оглядываясь, заковылял к своей лошади.
******
Степан уже сидел в седле, собираясь тронуть коня в сторону брички, когда его нагнала Евдокия. Она подбежала, запыхавшись, хватаясь за стремя цепкой рукой. Посмотрела глазами нездоровыми с лихорадочным блеском.
— Степан Григорьевич! Да вы погодите! Не всё вам сказали, не всю подноготную знаете! — зашептала она, озираясь, будто боясь, что их подслушают.
Степан нахмурился, но остановил коня. Усталость и боль в ноге делали его раздражительным, но чутье старого аппаратчика подсказывало: сейчас потечет сельская грязь.