— Говори короче, Евдокия. Вон люди ждут.
— Да как же короче-то, когда такое! — Она приникла ближе. — Всё это они, новосёлки, подстроили! Совсем ошалели! Эта Иринка… Ой, не мать она, а змея подколодная! Сами видите — мужики с ума посходили. А знаете, почему? Кузнец-то Савин… не просто так за них вступился. Он у них по ночам... в избу ее шастает! К Иринке этой. Соседи слыхали — стучал, входил, под утро уходил. Баба-то одна, мужика нет… Ну, и подумайте сами!--Степан помрачнел, а Евдокия продолжала. — И это еще цветочки! А про дочку-то, про Марьянку, гутарить совестно? Да к нашему подручному Фельке, может, и не шибко ласкова была, зато к Савину-младшему, к этому зверю полосатому, бегает! На встречанки! По задворкам, по оврагам! Всё у них там… известно что! Она его и подбила, поди, Фельку избить! Чтобы дорогу себе расчистить!Кулаками же были.
Слова Евдокии падали, как отравленные гвозди, вбиваясь в сознание Степана. Всё складывалось в уродливую, но четкую картину: развратные новоселки, смутьянящие весь хутор, и кузнец с сыном, втянутые в их сети. Порядок, который он выстраивал с таким трудом, рушился из-за бабьих интриг и мужской глупости.
— Это всё твои догадки или есть свидетели? — отрезал Степан, но в голосе уже не было прежней уверенности.
— Да видел ли хто?! — всплеснула руками Евдокия. — Да весь хутор об этом гутарит! Только вам, батюшка, правду сказать боятся! Вы ж начальство!
Степан резко дернул поводья. Конь вздыбился.
— Да кого вы слушайте?-- не выдержала Иринка пустилась к Степану заслонив Евдокию.-- Ничего подобного не было!Вранье все!
-- Вот где это вранье? Смотри, лежит мой Фелюшка, как побитый пёс. Вся рожа синяя, дышит со стоном. Сердце у меня разрывается.
Иринка холодно глядит и на Фельку и на Демьяна:- Его впервые вижу! Клянусь! А демьян по дому нам помогает. Если бы не он, жить нам без крыши. А так парень молодой, сила в руках то крышу починит, то печь переберет.Грех же детей голодом морить и в сырости держать. Грех — языком молоть, когда руки чесаться должны. А он работу делает. Больше мне от него ничего не надо.За что подрались, мне не ведомо.
Голос Евдокии начинает дрожать от напускной жалости, переходящей в злость:
-- Как за что?! За правду, вот за что! За то, что глаза твоя Марьянка грехом ему залила! Водила милого за нос, а сама… к Савичонку этому, к волчонку, на задворки бегала! Он за неё и вступился! Из-за нее савинок драку затеял!
-- Ты свою правду из каждого забора собираешь! А мою дочь не тронь. Не тебе её судить.-- Иринка резко поворачивается е сопернице, а глаза сверкают глубоким синим цветом.
-- Не тронь?! А кто Фельку трогал?! Кто его в грязь лицом втоптал?! Он мне как родной! Я его, сироту, с ложки кормила, слёзы его вытирала! А ваша-то,.. ваша шалая… (задыхаясь от ярости) … она его подбила!
-- Врёшь. Всё врешь. Ты не Фельку жалеешь — ты свою злобу на нас, новоселок, выливаешь. Теперь мне известно зачем приходила, чем накормить пыталась! С делами сердечными видно не задалось.
Евдокия совсем теряя над собой контроль, трясясь всем телом:
-- Ах, вот как?! Да ты… ты!.. Сама, видно, по ночам учишь, как мужиков водить! Змея! Чтоб вам пусто было! Чтоб вы отсюда… (захлёбывается, не найдя слов, и выпаливает самое страшное) … Чтоб вас, окаянных, огнём выжгло! И Фельку моего изувечили, и хутор весь развратили! Будьте вы прокляты!
Последнее проклятие повисло в воздухе, густое и липкое, как дёготь. Народ замер. Иринка стояла, бледная, сжав кулаки, но уже не глядя на Евдокию. Она смотрела на Степана. Только на него. А Степан же молчал. Он все слушал и слушал пока решительным движением он снова поднял руку.
— Замолкните. Обе. — Его голос был тише, но от этого только страшнее. — Слова ваши — что навоз на ветру: воняет да слепит. Дело это мужичье, и разбирать его буду я, но не здесь, не на улице, и не под ваши визги. Фелька, Демьян — ко мне в после полудня. А вы… — он тяжко перевёл взгляд с Иринки на Евдокию, — разойдитесь. И чтобы до моего решения ни гу-гу. Понятно? И чтобы Марьяна ваша, Ирина Андреевна, тоже молчала. Всё мы выясним. Все по новому управу будет!
Последние слова повисли в тяжёлом воздухе. Иринка, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла прочь, прямая и гордая, но с таким лицом, будто её только что хлестнули по нём крапивой. Евдокия же, бросая вслед Иринке взгляд, полный ядовитого торжества, тоже зашагала прочь.