****
Народ, перешёптываясь, поглядывал то на кузнеца Савина, мрачно сдвинувшего брови, то на угрюмого Демьяна, который, казалось, застыл как камень уперся смущенным взглядом в битые костяшки. Рядом с ним сидела на корточках Душка. Она ерзала на месте, теребя в кармане засаленный, сложенный вчетверо клочок бумаги похожий на коверт. Она украдкой смотрела на Степана, на его суровое, непроницаемое лицо, потом переводила взгляд на Демьяна -- все же решилась. После той сцены на улице, после того, как страстно он бился с Фелькой за Марьяну, у самой аж в груди жжённо стало. Душка не могла больше молчать, решилась, после покоса она побежит к Степану и всё расскажет: про письмо, про тайну Фельки, про то, как всё было на самом деле. Пусть ругают за то, что подобрала и спрятала — лишь бы новоселке эта лисья морда не досталась.
Когда бричка подкатила к дальнему сенокосу у речки, хуторяне, покряхтывая, взялись за работу. Степан на своем гнедом не спеша объезжал угодья, высматривая, как идёт покос. Неподалёку чернел крутой обрыв, поросший у самой кромки густой, почти непроходимой дикой черёмухой. Как вдруг Душка, бросив взгляд в ту сторону, замерла. В чаще мелькнула до мурашек знакомая — фигура в поношенном, но когда-то добротном казачьем чекмене, с выцветшими нашивками. Зиновьев? Да не может быть... Григорий Зиновьев!Тенью стоит меж стволов, будто зовет ее.
Гришка!
Мысль пронзила её, как молния. Не раздумывая больше, забыв про вилы и про Степана, бросилась к зарослям. Земля под ногами была сухой, сыпучей, изрытой кротовинами.
— Душка, стой! Туда нельзя! — крикнул кто-то сзади, но было поздно.
Она уже была у края. Ветви черёмухи хлестнули её по лицу. Она сделала ещё один неосторожный, лихорадочный шаг вперёд, чтобы разглядеть... И тут песчаный грунт, подточенный ручьем, внезапно, беззвучно ушёл у неё из-под ног. Не крик, а короткий, перехваченный всхлип сорвался с её губ. И она рухнула вниз, в осыпающуюся темноту обрыва.
— Обрыв! Дура, стой! — завопил кто-то первым.
Работа разом остановилась. Мужики бросились к краю, женщины вскрикнули. Степан резко осадив коня и, спрыгнув, ковыляя на одну ногу побежал туда же. Картина, открывшаяся внизу, была ужасна. Душка лежала на небольшом уступе, заваленная осыпью песка странно неподвижна. Когда хуторяне, карабкаясь, спустились к ней, застыли в леденящем ужасе. Её тело насквозь, с ужасающей силой, пронзила торчащая из земли старая, засохшая и острая, как пика, коряга. И вошла она не в грудь, не в бок...Она вошла ей прямо в глаз.
Глубоко, до самого затылка. Второй глаз был широко открыт, смотрел в небо с выражением невысказанного, навеки застывшего в нём ужаса и... чего-то ещё. Будто в последнее мгновение она всё-таки успела что-то увидеть там, в черёмуховых зарослях.
Крик и визг стояли над всем полем. Фёкла Картыгина, Душкина мать, ревела не своим голосом — высоким, раздирающим душу воем. Она рвалась вперёд, к краю обрыва, цепляясь руками за воздух, будто могла таким образом остановить падение или вытащить дочь обратно. Рядом с ней, такая же бледная металась старшая сестра, Дашка. В её глазах был не просто страх, а ярое, ослепляющее отчаяние. Она пыталась вырваться из чьих-то рук, чтобы броситься вниз. Их обеих, как мог, удерживал кузнец Савин. Его сильные руки, привыкшие гнуть железо, обхватили женщин с такой силой, что кости хрустели, но и это не сразу остановило их слепые попытки вырваться.
— Пусти! Дочку! Моя дитятка! — выла Фёкла, бьющаяся головой о его грудь.
— Мамка, дай прорвусь! Душку надо вытащить! — вторила ей Дашка, царапая Савину руку.
Савин не говорил ни слова. Его лицо было искажено гримасой нечеловеческого напряжения и собственной боли. Он понимал, что там, внизу, уже ничего нельзя сделать. Он удерживал этих двух от новой беды, от того, чтобы они, обезумев, не сорвались вслед за Душкой. Он стоял, как утёс, о который разбивались волны горя, молчаливый и неодолимый, принимая на себя и их удары, и весь ужас происходящего. Слёзы текли по его закопчённым щекам, оставляя чистые борозды, но руки не разжимались. Степан, бледный как полотно, медленно снял фуражку. Письмо, свидетельство — всё это теперь навсегда осталось с Душкой. Запертое за остекленевшим синим глазом и страшной черной дырой на месте другого.
*****
Душку похоронили сразу, на завтрашний же день. Солнце палило беспощадно — от такой жары покойник быстро пухнуть начинал, да и Степан настоял, чтоб не тянули. Фёкла сама не своя ходила — выла и выла не своим голосом, совсем изошлась, бедовая. Погребай и Савин под руки взяли и тащили то на погост, то до дома. Совсем плохая стала, в лице зелёная. А Дашка с каменным лицом вся черном сидела на лавке вместе с Евдокией да струхой Прасковьей после того как вымыли избу — судили, искали, на ком грех лежит, отчего на хуторе смерть пошла. Дошли в разговорах до одного: не было на селе новосёлок — и горя такого не знали. А как эти чужички объявились — тут-то всё и началось. Ругань, драки, а теперь вот и смерть. Ясно как день — они всему виной.