Евдокия говорила шипящим, уверенным шёпотом, будто её кто услышит в пустой избе, а по стенам уши растут.
— Я с самого начала чуяла недоброе. С первым ихним возом на нашу землю. Откедова они? Чёрт их ведает. И глаза у той Иринки — неживые, синие, как лёд на проруби. Баба с такими глазами добра не принесёт. Стояла в стороне ото всех со своей девкой.
Прасковья, кивая, чёрный платок покрывал ее голову и плечи, до самого пояса:
— Верно, говоришь. Вспомни-ка… Сперва Наська Погребайская сказывала, куры у неё дохнуть начали — ни с того ни с сего. Потом колодец у Савиных мутью поднялся, а кто воду ту мёртвую пил — Демка да сам кузнец. Мой-то, покойный, говаривал: «Где чужая баба, там и смута». Он, видно, правду сказывал.
Дашка не глядела на них, мертвенно уставившись в одну точку на полу, добавила глухо и мрачно:
— Марьяна… она Фельку с ума свела. Смеялась над ним, а сама к другому бегала. Из-за неё и драка. А драка эта… как будто дверь открыла для всего худого. Душка-то наша… чистенькая была, зла не видывала. Откуды взяться такому горю?
— То-то и оно! — оживилась Евдокия, хватая Дашку за руку, будто хотела разбудить. — Девочка-то тихая, всё видела, всё слыхала! Могла подсмотреть, как мать-то её с кузнецом… Они, новосёлки-то, хитрые! Поняли, что Душка опасна для них — и навели на неё порчу! Или сами… того… к обрыву подтолкнули!
— Ой, не говори, грех накликивать! — заметалась Прасковья, крестясь широким крестом, якобы страшась божьего наказания, а сама — как гадюка — вместе с Евдокией яд готовила.
Дашка сжимала кулаки так, что кости белели:
— Значит, они всему виной. И Марьяна с её гулянками, и мать её с дьявольскими глазами, что мужиков кружит. Пока их тут не было — всё спокойно стояло. Пришли — и смерть пришла. Это они Душку убили. Не прямо руками, так своим проклятым присутствием.
— Вот и выходит, — не унималась Евдокия торжествуя, — не было новосёлок — и горя такого не знали. А как эти чужички объявились — тут-то всё и началось.
— Ты, родимая, не тужи так, — начала Прасковья, озираясь на дверь, старая притихла. Дашка молчала, в её потухших глазах мелькнул тусклый, опасный интерес.— Нужно взять вещь, что с телом грешным соприкасалась. Нитку там, клок волос с гребня, тряпицу, что к телу прикасалась… Лучше всего — землю со следа.
Евдокия, вскочила на ноги, не оборачиваясь резко добавила:
— В доме Николаевича! Его вещи я убрала в сундук. Там все имеется!
Прасковья кивнула, одобряя запасливость.
— Вот и добро. Берёшь ту вещь, кладёшь в новую глиняную чашку. Сыплешь туда же горсть земли с могилы… не родной, нет! С чужой, с загубленной, чтоб сила обиды была. Плюнешь трижды через левое плечо. Потом закидываешь под порогом её избы… или на тропе, где ходит. И говоришь, когда закапываешь: «Куда эта вещь сгниёт, туда и твоя удача, и здоровье, и сама жизнь пойдёт. Как червь это точит, так точи Марька до самого смертного часа».
Дашка слушала, не двигаясь, лицо её было бледно и страшно в полумраке сеней.
— А если… не сработает? — хрипло выдохнула она.
— Сработает, — уверенно прошипела Евдокия, наконец обернувшись. В её глазах горел не праведный гнев, а тёмное, жаждущее возмездия любопытство. —— Молчи. Сила-то твоя — по крови идёт. Ты за сестрицу отомстишь — вот он и будет подклад крепчайший. Всей душой пожелай им того же, что они с Душенькой нашей сделали… Оно к ним и прилипнет, как иржа к железу.
Прасковья вдруг схватила Дашку за запястье, и её пальцы были холодны и цепки, как корни и как завоет.
— Делать надобно,.. Людей хороших эта нелюдь... Душеньку миленькую,.. на тот свет...
— Ой, бабаня, миленькая! Ненавижу! Душку, сестрицу мою, загубили… Мать вон моя ни живая ни мёртвая лежит… — заревела Дашка, обнимая сухую, костлявую старуху Прасковью и уткнувшись мокрым лицом в её жесткий платок.
Прасковья не гладила её по голове, не утешала. Она стояла неподвижно, как столб, приняв на себя эту тяжесть горя, давая ему излиться. Потом её руки — холодные и цепкие — легли на вздрагивающие плечи девки.