— Вот и хорошо, что ненавидишь, — прошелестел над её головой старушечий голос, без жалости, но с пониманием. — В слезах сила топится, а в злобе — копится. Не выплачь её, а сбереги. Как порох в пазухе. Для дела нашего.
****
Как наказала Прасковья, так и сделала Дашка. От Евдокии взяла старый, пожелтевший гребень покойничка Николаевича, что валялся на божнице как память. Вещь, смертью пропахшую. Сложила его в небольшой, липкий от нагара глиняный горшочек, доверху засыпала тяжёлой, холодной землёй с могилы — не Душкиной, а со старого, забытого всеми холмика на краю погоста, где лежал кто-то безродный и безвестный. Сила не в родной земле, а в земле обиженной, объяснила Прасковья.
Спустилась Дашка к дому Огузкиной уже в глубоких сумерках, когда небо стало свинцовым, а тени — густыми и живыми. Шла она, не замечая ничего вокруг, злющая, сжатая в один тугой комок мстительной воли. Не ветер, не цепкие ветки, за которые она рвала подол, не были ей помехой. А в глазах её стоял гроб. Тот самый, грубо сколоченный из старых, сухих досок, а в нём — Душка. В белом, праздничном платке, что мать на последний путь повязала, туго замотанном вокруг головы. И лицо… лицо было прикрыто марлей, тонкой и жуткой, сквозь которую угадывался страшный, пустой провал вместо глаза.
Это видение жгло её изнутри, оно и вело её вперёд, как путеводная звезда в кромешной тьме. Вот и покосившаяся изба Огузкиной, приземистая и тёмная. Дашка, не раздумывая, упала на колени перед избой, стала рыть землю холодными, нечувствительными пальцами. Глухо шуршал горшочек, погружаясь в чёрную ямку. И шепотом, срывающимся от нечеловеческого напряжения, она зачастила слова, что Прасковья научила:
«Куда вещь сия сгниёт… туда и удача ихняя, и здоровье, и сама жизнь… Как червь дерево точит… так точи их… до смертного часа…» - И, засыпая ямку, добавила уже от себя, сквозь стиснутые зубы: «За Душку. За мать. За всё. Чтоб вам пусто было!».
Закончив, она встала, отряхнула землю с колен. В глазах не было слёз — только та же ледяная пустота, что и в марлевом провале на лице сестры. Она бросила последний взгляд на тёмный дом и растворилась в ночи, унося с собой облегчение.
****
Могильная земля, закопанная перед домом, взялась «отравлять» место не на шутку. Дом Огузкиных, ещё недавно отмытый, пусть и бедный, начал стремительно ветшать. По стенам, будто чёрные слёзы, поползла сырая плесень. Сгнивали нижние венцы, скрипел и кренился пол. Самый страшный знак — земля на подворье, даже в сухую погоду, стала отдавать болотной сыростью, чавкать под ногой. Никакие труды Иринкины не помогали — будто сама почва отвернулась от них.
Иринка, доведённая до отчаяния, пошла к председателю требовать новый дом или бумажку на выезд, чтоб продать хоть что-нибудь и прикупить известняка. В узелке у неё лежали сплетённые за бессонные ночи кружева — тонкие, ажурные, последняя её надежда и доказательство, что руки её ещё могут создавать красоту, а не только оттирать плесень. Она хотела показать их Степану, хотела бы обучить других мастерству. По дороге, она тщательно обдумывала слова, которые она будет говорить председателю, но у самого края хутора, где дорога проходит к самой конторе, её нагнал Погребай. Шёл он нарочито медленно, подстать своей важности, и остановил её, загородив дорогу.
— Ирина, ай да красотуля наша, куда спешная такая? — начал он, прищурившись. Лицо его было серьёзным, но в глазах плавала неприкрытая простота и глупость.
— По делу иду, — коротко бросила Иринка, пытаясь обойти.
— Дело, оно у всякого своё, — не унимался он, делая шаг в сторону. — А у тебя, гляжу, дело-то худое. Дом твой гнить стал. Баба одной с ребёнком — эх, пропадёшь. А я человек одинокий, хозяйство крепкое. Жена у меня отродясь не было. Места в избе — валом. Старая бабка, дед, младшие гаврики носятся, уж скоро на покос пойдут.
Иринка резко остановилась, строго посмотрела на Сашку:
--Иж чего выдумал, не получиться ничего! Разные мы. Слишком разные.
— Ты погоди кружева-то эти плесть, — продолжал Погребай, снисходительно глядя на её узелок. — Замуж за меня пойдёшь — и дом новый будет, и уважение будет. И дочку твою… пристроим...Не безотцовщина уже! Сразу за Фельку отдадим! Он грамотный! А то шо? Сгинешь, как червь под забором. И хутор спокоен будет, а так, вон, бабы все всполошились. Нашептывают всякое. Бояться. Поговаривают, мол, это из-за вас Душка к обрыву понеслась. Я сам видел! Ведьмачте тут. Вот подумай хорошенько, я не злой, а дом твой… он и правда, сказывают, нечистый. Самой Огузкиной треклятой! Тут и думать нечего, надо свататься!