После революции многие потеряли родных и близких. В той резне никого не жалели. Лишившись собственного дома, вещей и положения, копаясь голыми руками в грязи, отрабатывая миску с полбой себе и единственной дочке Марьяше, купеческая дочь замешивала сырец для кирпича. Точно как и другие женщины, загнанная на каторжные работы, её впереди ждал расстрел или голодная мученическая смерть. С одним свёртком вещей Иринку с пятнадцатилетней дочкой часто вызывали на допросы, подкармливали голодного ребёнка, кормили чаем и конфетками, а саму Иринку...
Один из бывших рабочих на купеческом дворе, носильщик Дорогомысла, ещё с юношества горячо полюбил мастерицу кружева, но по разные стороны жизни не сулили ему счастья быть с купеческой дочкой. Будучи выпоротым купцом и спасённый Ириной, парень сбежал со двора, подался к большевикам. Там он смог показать свои бунтарские навыки, стать опытным военным, надзирателем на кирпичном заводе. Как только увидел свою любовь, уже как опытный мужчина, приверженец нового мира, быстро определил Иринку к прочим — на расселение. Подальше от Петрограда и заводов.
****
Столыпинка летела в назначенные станции с большим опозданием. Тряслась вся; казалось, вот-вот развалится по дороге. Все как-то сбились в одну кучу, каждый безжизненно смотрел в стену несущего вагона. Иринка и Марьяша скучились друг к дружке, грели себя как могли, уставились бедные в единственное маленькое окошко, в которое едва могла пролезть рука из-за железных прутьев за окном. По ту сторону мелькало аномально холодное лето. Июнь, но деревья, побитые морозом, обвисли. Тянулись увянувшие ветки к земле. Серые тучи, как те, что зимой, заволокли июльское небо, и северный ветер завывал во всех щелях вагона, просвистывал шальной сквозняк. Холодище лютое.
Ехали люди, горло драли чахоточные, от каждого несло жаром. Взбившиеся в гурт, они как будто прилипли к ледяным доскам столыпинки.
Иринка с дочерью ехали в новый, совсем чужой край, где им, как новосельцам, обещали дать кров над головой, одну лопату и пару куриц, – а может, и не дадут: пошлют на пашню и помирай там, но копни землю как следует, и попробуй только, если не родит земля новый урожай! Не самая страшная участь, но лучше, чем сырец мешать да в пыли копаться с девкой. Ай, лучшего Иринка и не помнила уже. Забылось все в мгновение, как ушедший сон. Увяла женская красота, жизнь ушла, ссохлась вся, отощала как жердь, а теперь в отражении на нее смотрела сморщенная исхудалая старуха с больным лицом. Корку хлеба не доедала, все дочке несла, пихала за пазуху или в подмышку; горько рыдала, мол: «Ешь, дочка, ты у меня скоро невестой станешь!»
Переживала мать, приговаривала, как та черная ведьма: все наперед заглядывала, думала, приглянется какой добрый человек Марьянке, хоть спасет ее от нищеты.
— Тебе есть надо, а то волосы осыпятся, зубы потемнеют, глаза тухнут, кожа серой станет, как этот сырец. Осунешься у меня еще. Кому же ты, бедная, нужна-то будешь? Вот этим, шальным начальникам? Скольких девок перепортили только, а про тебя и не знают, потому что как недоросль ходишь, гаврик малолетний. Вся грязная и стриженая, – вот они и не смотрят в твою сторону. Ах, барские косы продали. Обменяли на базарные штаны да косоворотку. Тряпье старое, еще прадедовская от расстрелянных осталась, смотри, прячу сразу. Пригодятся, быть может. Как Бог видал, грудь у тебя маленькая, не видать, подходишь под тощенького мальчугана. Эх, если бы не Павлуша, померли бы давно. Не зря безымянного от отцовского кнута спасла и имя дала городское. В мир пустила, еще серебра накинула сверху. Запомнил. Какой молодец! А ты что? Притвориться не можешь? Забыла, кто ты?
— Я стараюсь, маминька, но долго ли так будет? Боюсь, скрывать не получится, и меня заберут и отправят на каторжные работы! Куда-то далеко! Или на истязание палачам! А быть может... что с ума скоро сойду! Я уже не знаю, кто я. Сама поверила в свои чудачества, — взвыла Марьяшка, размазывая грязной рукой слезы с копотью; прижалась тонюсенькая тростиночка к маме.
— Тише ты, услышат еще! Я с Павлушей условилась: увезут, видишь, нас увезут отсюда. Едем мы далеко от Петрограда, к югу. Там обещают что-то выделить. Хоть флигель какой-нибудь. При хозяине будем, есть хлеб да воду пить – значит, не помрем.
— Скорее бы, — вздохнула Марьяша и свернулась калачиком, уткнулась носом в костистые колени, снова захлюпала. — Видел бы это все папенька, он бы всех их тут...