В этот миг что-то в Иринке переломилось. Её дом «нечистый», её присутствие как угроза для хуторян, а значит, её нужно «пристроить», обменять на покой, как мешок картошки. А её дочь — разменную монету, чтобы задобрить Евдокию и пристроить покалеченного Фельку. Вместо ответа она медленно, с преувеличенной чёткостью, развязала свой узелок. Вынула оттуда кружево — паутинку тончайшей работы, плод долгих ночей терпения и красоты. Погребай смотрел с глуповатым любопытством. Иринка подошла к ближайшему колу забора. Намотала конец кружева на шершавое дерево. Потом, не сводя с него ледяного взгляда, дёрнула что было силы. Раздался сухой, жалкий щелчок. Тонкие нити порвались, и ажурная снежинка кружева бессильно повисла, превратившись в жалкий, оборванный клок.
— Вот и весь мой ответ! — сказала она тихо, но так, что каждое слово било, как камень. — Лучше я, как червь, сгину. Лучше этот дом на мою голову рухнет. Лучше дочь за самого последнего беглого казака пойдёт, чем за вашего Фельку. А вам… иди своей дорогой. И не смей мне путь больше переходить иначе прокляну хуже черной ведьмы!
Она бросила оборванное кружево в придорожную пыль, прямо у его ног, и пошла прочь — не к Степану, а обратно, к своему гниющему, проклятому дому. Теперь она знала, что помощи ждать неоткуда. А в это самое время, пока Иринка рвала кружево о забор, на дальнем конце хутора, у тихой заводи, где ива склоняла ветви к воде, Демьян, с утра ушедший с удочками, вернулся не с пустыми руками. В лукошке плескалась пара язей, отливая на солнце влажной чешуёй. Он принёс их к покосившемуся сараю, где его уже ждала Марьяна. Развели маленький, почти незаметный костёрчик в ямке, настрогали ольховых прутьев. Рыба, обмазанная глиной, зашипела в углях.
Они сидели рядком, плечом к плечу и притаились боясь попасться на глаза. Сидели и молчали, а в тишине той были и вздохи и сердцебиение, и шорох одежи. Демьян глаз с неё не сводил. Смотрел, как боязно ее пальцы в мозолях после первого покоса, рыбину на пруте вертят — загляденье. Солнышко сквозь ивушку пробилось, да на прядь волос её, из-под платка выбившуюся, золотом легло. Рука так и тянулась — погладить, проверить, не шелковая ли. А как она, бровки сдвинув, рыбу на соль пробовала, да уголок рта дрогнул в улыбке — у Демьяна в груди всё перевернулось. Стучало так, что, гляди, по всей округе слышно.
Видел он не ту, про которую бабы злые языки точили. Видел — ресницы тёмные, как крылья у птицы ночной, тень от них на щеке, ямочку малую у губ, когда улыбнётся по-настоящему. Видел, как жилка тонкая на шее у неё стучит, и думал: нет на свете ничего нежней этой тайной жизни под кожей. Вся она — от этих рук, пропахших дымом да речной сыростью, до самого взгляда — была ему как святыня. А Марьяна, чувствуя на себе этот взгляд — не хозяйский, не жадный, а словно берёзку молодую гладит, — таяла, как снег по весне. И стыдно было, и сладко. Под этим взглядом она была просто Марьяной— девчонкой задорной, нежной, как первоцвет, что из-под снега лезет, а не той «бабой хуторской», про которую сплетни точили местные. И в деле этом простом — рыбу на углях вдвоём стряпать — больше настоящей семьи было, чем во всех сговорах да сватовствах. Не венчальный венец, а вот этот дымок да тепло общего плеча — вот что скрепляло их.
— Готово, Демка, готово! Скорее давай, есть очень хочется! — наконец сказала Марьяна, выковыривая из золы комок глины. От него пошёл такой запах, что слюнки потекли. Она разломила его, и белое, сочное мясо обнажилось.
— Сейчас готово будет. Погоди малость, остыть дай, а то язык сожжёшь, как тот на углях!
— Не могу терпеть-то! Живот крутит!
— Не волк — дождёшься! А мать твоя куды пошла?
— С кружевами. Будто к Степану.— сказала наконец Марьяна, облизывая пальцы.
Демьян помрачнел. Он знал, что это значит. Значит, дела совсем плохи.
— Батя мой… — начал он и запнулся. — он говорит, что мне к тебе нельзя, а куды нельзя, я же по серьезному. Не смогу по другому уже. Совсем голову потерял и в груди болит. -- Марьяна не ответила. Она просто прижалась к его плечу, и он обнял её, чувствуя, как хрупки её кости под ситцевой кофтой. -- Молчишь все. Молчишь. Трясешься как тот листок на ветке...эх.
— Страшно, Демка, очень страшно. Что с нами-то будет? Слышал, што Степан говорил? Теперь все венчания через него. А он не отпустит… Фелька…
— Фелька? Няхай только попробует сунуться! Живым не отдам! Я ему кости переломаю, чтоб и ходить не мог к тебе даже думать!