— Ты брось это! Прошлый раз я так испугалась, до сих пор трясёт. Посадит тебя Степан за решетку, в холодную, и с концами.
— Чего ты, родимая… Тут разговор короткий. Коли што моё — так никому даже думой коснуться не дам!
— Твоё? — прошептала она, поднимая на него влажные глаза.
— Отож! Моё! Навек!
— Честно? Не врёшь? Не оставишь, как мой отец?..
— Што ты, светик мой… ни за шо я тебя не оставлю! Ты… ты… — он задыхался, слова путались, но вырывались из самой глубины. — Знаешь, как я по тебе… знаешь, как мается сердце? Засыпаю с твоим лицом, просыпаюсь — и опять ты. Без тебя и день — год. Коли батя не изловил, сразу к тебе, к этой избе… Вот, сёдня с рыбой, а завтра думал, што у матери из-под казанка стянуть, чтобы ты не голодная. Для тебя — всё. Всё, слышь?
Демьян говорил горячо и сбивчиво, захлёбываясь словами, будто они были горячими угольками, которые нужно было выплюнуть, чтобы не сгореть. А после, не в силах выразить всё, что клокотало в груди, просто обнял Марьяну — сильно, забыв про свою силу. Марьяна впервые за долгие годы ощутила отцовскую защиту. Тот самый каменный заслон от всего мира, которого ей так не хватало с детства. Она обмякла в его объятиях, перестала быть ощетинившимся колючим ёжиком и поддалась его порыву. Сама потянулась к нему, и её губы, неуверенные и тёплые, коснулись его угловатой щеки.
Это было маленькое, робкое прикосновение — не поцелуй даже, н для Демьяна оно стало словно раскалённое железо, которым его прожгло всего изнутри. От макушки до пят, до самых корешков. Сердце в груби заколотилось, как пойманная птица, и мир на миг перевернулся, потеряв все краски, кроме одной — её. В этот самый миг, на всём Савальском хуторе под ярким, слепящим солнцем, случилось невозможное. С безоблачного неба, тихо, без грома и ветра, прошёл слепой дождь. Всего несколько крупных, тяжёлых капель — словно слёзы с самого неба. Они упали на пыльную землю дороги, на поблёкшую листву, на гниющие крыши, оставив после себя тёмные, жизнеутверждающие пятна. И запах поднялся особый — свежий, острый, запах ожившей земли.
Первая тяжёлая капля шлёпнулась Марьяне прямо на нос. Она ахнула, отстранилась. Вторая — на лоб Демьяну. Они замерли, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами, а дождь уже забарабанил по листьям ивы, по их плечам, по пыльной земле, поднимая вокруг терпкий, пьянящий запах. Демьян первым рассмеялся так громко и отчаянно, он схватил Марьяну за руки.
— Попали! — крикнул он сквозь шум воды.
— Попали! — отозвалась она, и смех её, звонкий и чистый, смешался с его.
Он потянул её за собой, хватая за тонюсенькую талию закружились посреди внезапного ливня в дикой, детской веретенине. Марьяна запрокинула голову, подставив лицо струям, платок съехал на плечи, и мокрые волосы хлестали её по щекам. Демьян кружил её, крепко держа за крепко, сам спотыкаясь на кочках и хлюпая по раскисшей земле, но не отпуская. Оба кружились, как два безумных воробышка, смеялись до слёз, до боли в боках, захлёбываясь дождевой водой и собственным счастьем.
****
Идет Иринка по холму спускается, а у самой сердце колотиться. Открывается перед ней вся ее избенка, а там Демьян с Марьяшей веселятся. Смотрит она и понимает что лишняя там, повернула в сторону и пошла куда глаза глядят. А ноги сами свернули с ухаба свернули, потянули под горку, к речке. Шла себе чтобы избежать людских глаз — своих-то снести не могла, чужие и вовсе казались ножами. В голове гудело, будто в улей пчелиный сунули да заткнули. Мысли, одна чернее другой, цеплялись, как репьяхи:
«Пристроить... Значит, как вещь... Как мешок тот картошки, что в подпол на зиму засыпают — был бы цел, а больше от него ничего не надо. И Марька... Марька-то моя... Разменная монета. Чтоб Евдокимову спесь умаслить, а Фельке подругу жизни подкинуть. Живой подачкой...а она тут с Демьяном...с Савиным крутиться.»
Сердце ныло тупой, тяжкой болью, будто в груди не мясо, а ком промерзлой земли. Всё застыло, окаменело — ни злости уже, ни слёз, одна пустота да тихий, мертвый холод. Вышла она на старый, скособоченный помост. Доски под ногами прогнулись, жалобно скрипнули. Речка внизу текла сонная, тёмная, вода холодом отдавала. Посмотрела Иринка на эту воду, и мысль пришла тихая, ровная, будто давно жданная: «Напоследок... Хоть раз смыть с себя всю эту черноту. Чистой уйти».
Медленно, будто во сне, развязала повязку с косы, распустила волосы. Такие тяжёлые и тёмные, упали на плечи, волной легли на спину. Пальцы плохо слушались, путались в тесёмках и пуговицах. Разделась, сложила одежду на мостки аккуратной стопочкой. Ветерок кожу пощекотал, но она уже не чувствовала холода и тихо вошла в воду. Остро впились в ступни мелкие камешки и сучки, обвила лодыжки пена, колени... пояс... после и течение потянуло за собой. Сделала шаг, другой — и дно круто ушло из-под ног. Вода сомкнулась над плечами, холодный потяг потянул к середине.Ирина закрыла глаза. Руки опустила, перестала биться по воде. Тяжело, медленно, будто коряга, пошла ко дну. В ушах зашумела вода. Темнота звала, манила покоем. «Сейчас... Сейчас всё кончится...»